Роберт Джексон Беннетт – Город клинков (страница 73)

Сигруд и Мулагеш стоят на причале. Оба сутулятся из-за полученных ушибов. Сигруд говорит:

— Позаботься о ней, пожалуйста.

— Вообще-то я думала, что это она будет обо мне заботиться. Я ни демона не знаю, как управляться с этой яхтой.

— Она умеет управляться с яхтой. Но она никогда не была в настоящем бою. А вы идете в опасное место. Мы ведь даже не знаем, вернулась ли Чудри с Клыка. Нам не известно, что нас там поджидает.

— Я постараюсь.

Сигню выбирается из трюма.

— Совсем скоро нам поставят еще грузы. Если мы хотим отчалить, то это надо делать сейчас.

— А блин, — бормочет Мулагеш. — Ну ладно, посмотрим…

И она поднимается на борт, стараясь не обращать внимания на боль в бедре.

Сигню сует ей в руки второй спасательный жилет.

— Вот, наденьте это. И не мешайтесь мне под ногами.

— Хорошо, хорошо, — говорит Мулагеш.

Она садится рядом с люком в трюм и натягивает на себя жилет.

Сигню разворачивается к отцу, и в этот момент Мулагеш понимает, какие бы у них были отношения, сложись жизнь по-другому: Сигруд — высокий, гордый, суровый, стоит на причале, скрестив руки, а за его спиной в небе занимается рассвет. А перед ним — дочь, молодая и энергичная, умело балансирует на палубе качающейся на волнах яхты. Они обмениваются взглядами, и то, что они безмолвно сказали друг другу, — тайна для Мулагеш. Возможно, они говорят: ты справишься, ты молодец. И я горжусь тобой. А потом каждый понимает, что дела не ждут и пора вернуться к работе.

— Удачи в море, — говорит Сигруд.

— Удачи в работе, — эхом отвечает Сигню.

И с этими словами Сигруд наклоняется, отвязывает канат и забрасывает его на палубу. Сигню ловит его одной рукой, затем идет на корму и с одного раза запускает дизельный моторчик. Двигатель плюется и дымит, и она выводит яхту в открытое море.

На отца она не оглядывается. А когда Мулагеш смотрит на берег, Сигруд уходит с причала, тоже не оборачиваясь.

Два дня и две ночи они идут на юго-запад, и бо́льшую часть времени Мулагеш занимается тем, чтобы не путаться у Сигню под ногами. А еще она блюет.

Когда-то она посмеивалась над Шарой: мол, что ж у тебя такой слабый желудок. Теперь, проведя два дня на маленькой яхте в открытом море, она искренне раскаивается: крохотное суденышко вздрагивает от носа до кормы от каждого удара каждой волны, и снова и снова Турин боится, что вот теперь-то яхта опрокинется, а парус ее упадет в воды Северных морей, увлекая ее и Сигню в темную водяную могилу.

Естественно, ничего такого не происходит: Сигню — опытный и умелый моряк. Все время, пока они движутся, она бегает туда и сюда, чем-то занимаясь. Вот она несется по палубе мимо люка, чтобы поправить румпель, или гик, или оснастку, проверить, хорошо ли закреплен на палубе тот или иной предмет. Вся эта морская терминология — сплошная абракадабра, в которой Мулагеш ничего не смыслит. Сигню изредка бросает ей: «Осторожно, гиком зашибет» (это когда гик разворачивается над палубой, метя ей прямо в голову), или даже просто «подай-ка мне ту штуку».

В первую ночь Сигню говорит:

— Ну что, все пока идет как надо. Была бы я настоящим моряком, меня б научили, как держать вахту двадцать минут через двадцать, не прекращая наблюдать за морем. Но поскольку я не настоящий моряк, нам придется сменять друг друга.

— Так что мне делать?

— Сидеть в кубрике и громко орать, если увидишь какую-нибудь хрень.

— Как выглядит хрень?

— Как здоровенная скала, к примеру, — отзывается Сигню. — Или здоровенный корабль, если вдруг мы все-таки пересечемся с морскими путями — чего не должно быть, потому что я правильно проложила курс. В общем, что угодно.

В первую ночь Мулагеш не находит себе места от страха: одна, в темноте, под тихонько хлопающими парусами и сияющей в небе луной. Мир еще никогда не казался ей таким пустым. Наверное, радоваться надо, что погода стоит хорошая, но к Турин раз за разом приходит воспоминание: лицо Вуртьи встает из залитых лунным светом волн, и она поднимается, поднимается, и с ее огромного металлического тела потоками течет вода…

Потом она слышит щелчок замка на люке. Сигню молча подходит и садится рядом с Мулагеш. Некоторое время они просто сидят, не разговаривая.

— Вам бы поспать, шкипер, — говорит Мулагеш. — А то, не ровен час, упадете у руля в обморок.

— Да нет. Не упаду. Просто… просто мне не по себе из-за того, куда мы идем.

— Мне тоже. Ты знаешь хоть что-нибудь о том, что нас там поджидает? В самом Городе Клинков?

— Фольклор, — говорит Сигню. — И слухи. Рассказывали, что вуртьястанцы контактировали и, да, отправлялись в плавание к Городу Клинков. К этому неохотно, но прибегали в самые трудные моменты. Когда нужно было держать совет с предками.

— А что рассказывали вернувшиеся?

— Там вроде как есть кто-то типа привратника, — говорит Сигню. — Какая-то сущность… или что-то, что пропускает не всех, а только некоторых людей. Когда туда приходил кто-то неподходящий, его изгоняли.

— А подходящий, он какой?

— Великий воин. Кто-то, кто пролил много человеческой крови.

— Тогда у нас все в порядке, — мрачно отзывается Мулагеш. — А если… нет?

— Тут все зависело от того, как держался человек. Правда, часто случалось, что неподходящих гостей… убивали.

— Но не всегда?

Сигню качает головой.

— Помимо ритуала, имелись еще и другие способы попасть в Город Клинков. Если бы у нас был вуртьястанский клинок, к примеру. Или если бы мы умели погружаться в медитацию, как адепты. Тогда мы могли бы поднять меч и подчинить его себе.

— Подчинить? Как это? Я думала, что, если возьмешь в руки такой меч, станешь одержимым, — удивляется Мулагеш. — Как тот бедняга в гавани.

— Это такая улица с двусторонним движением, — говорит Сигню. — Клинки могли исполнять роль телефона, чтобы установить прямую связь с Городом Клинков. Просто когда Оскарссон взял в руки меч, он, как бы это сказать, не владел искусством медитации. А самое главное, у Жургута явно были другие планы, и обучение в них не входило. Так или иначе, но в древние времена этот привратник как раз отвечал за то, чтобы останавливать и изгонять подобных паломников. Недостойные не могли установить связь с Городом Клинков.

— Хорошо. Если меня пропустит привратник, — говорит Мулагеш, — потом что?

Тут она вспоминает свое видение — город, над которым высится странная белая цитадель.

— Там замок? Башня? Может, даже обиталище самой Вуртьи?

— Я не знаю, генерал, — говорит Сигню. — Вам известно больше, чем мне. Вы ведь там побывали.

— Отлично, — вздыхает Мулагеш.

Сигню обращает взгляд к востоку, где протянулась изломанная линия вуртьястанского побережья. Утесы похожи на складки темной измятой скатерти, блестящей в серебряном свете луны.

— Иногда я забываю, каким прекрасным может выглядеть этот пейзаж.

Мулагеш что-то ворчит себе под нос.

— Здесь, в этих краях похоронен сын Валлайши Тинадеши. Вы знали об этом?

— А? — переспрашивает Мулагеш. Потом она все-таки вспоминает, о чем идет речь. — А, да. Малыш.

— Ему было четыре года, когда он заболел и умер от чумы. Да, совсем маленький.

— Безумная идея — перевезти сюда семью.

— Времена были другие. И я не уверена, что она планировала ту беременность. Но вы правы. Честолюбие и обязанности… в общем, все это безмятежному сну не способствует.

Мулагеш косится на Сигню. Она никогда ее не видела такой несчастной и сосредоточенной.

— Когда смотришь, что ты там видишь?

— Помимо скал? Это сложно объяснить.

— А ты попробуй.

— Ну хорошо. — И она показывает рукой: — Я вижу там идеальное место для гидроэлектростанции. И не одной. Мегамунды, гигамунды вырабатываемой энергии. Еще я вижу прекрасные места для нефтеперегонных заводов, для фабрик и прочих промышленных объектов. Вода — это жизненно важная вещь для промышленности, особенно пресная вода, — а в Вуртьястане нет в ней недостатка. Вот расчистим мы ложе реки… Ох, это же настоящая промышленная революция, и после нее край полностью преобразится.

— Иногда мне трудно понять, любишь ты эти места или ненавидишь.

— Я люблю их — у них большой потенциал. И я ненавижу прошлое. И в настоящем мне все не нравится.

Она подтягивает к груди колени и обхватывает их руками.