Роберт Джексон Беннетт – Город клинков (страница 56)
Он рассматривает вытащенное и бросает его в камин. Пламя шипит в ответ. Он смотрит холодно и пристально:
— Мне краснеть не из-за чего.
Они некоторое время взирают друг на друга: Мулагеш с недоверием и тревогой, Сигруд — спокойно и бесстрастно.
— Ты необычный человек, Сигруд йе Харквальдссон, — говорит она.
— Ты тоже, — невозмутимо отвечает он.
— Понятно. — Она покашливает, прочищая горло. — Хорошо. Возвращаемся к нашему разговору… После всех этих видений Чудри что-то заподозрила — прямо как я. Поэтому у меня вопрос: что, блин, есть такое в тинадеските, что от него глючит? И почему оно дает отрицательный результат при тестировании на божественное?
Она припоминает, что сказала Рада, проводя вскрытие: смерть отзывается эхом. А иногда, похоже, эхо вытесняет самую жизнь.
— Ни одно из чудес Вуртьи не работает, я правильно понимаю?
— Ни одно. Чудеса Вуртьи — пример чудес, которые перестали работать со смертью Божества. Это мне Шара сказала. Сказала, что Вуртья — хрестоматийный пример и все такое.
— Но я-то видела собственными глазами этот проклятый Город Клинков. И я видела, как призрак Вуртьи уничтожил шахты. А теперь мы знаем, что Чудри тоже видела город. И вот теперь думаю: а куда она могла деться? Уж не туда ли она отправилась?
Сигруд перестает протирать трубку:
— Ты считаешь, что Сумитра Чудри попала в вуртьястанское посмертие?
— Никто не знает, куда она исчезла, и вестей от нее нет, — говорит Мулагеш. — А кроме того человека, что выходил из туннеля, у нее и врагов-то не было. И она ясно говорит в письме, что куда-то хочет отправиться. Это единственное логичное объяснение — хотя на первый взгляд оно как раз самое нелогичное.
— Но зачем ей в Город Клинков?
— Она пришла к тому же выводу, что и я: близится Ночь Моря Клинков, вуртьястанский конец света. Она поняла, что он вполне реален и что кто-то пытается его приблизить. Возможно, Чудри отправилась туда, чтобы не дать ему совершиться. Но как она хотела это сделать… я не знаю.
Мулагеш отбрасывает расшифрованную записку на стол.
— Проклятье. Не первый раз мне хочется, чтобы Шара была с нами. Она бы знала, что делать.
Сигруд забивает трубку доверху. Зелье немилосердно воняет дешевым табаком.
— Почему бы тебе не спросить ее?
— Она сказала, что должна держаться в стороне. Что, типа, промышленные магнаты пристально за ней наблюдают. Это значит, что контактировать я с ней могу только так: отправить телеграмму через Мирград в Аханастан. Она несколько дней идти будет.
— А про канал экстренной связи она тебе говорила?
— В смысле? Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду канал связи для срочных сообщений.
— Это то же самое, и я ни демона не понимаю, что ты имеешь в виду.
Сигруд посасывает трубку и морщится, думая о чем-то.
— Ты действительно хочешь поговорить с ней?
— Ну… да, это было бы прекрасно, но…
— Так, замолчи. — Он подходит к окну и облизывает палец. — Теперь… как же эта фигня делалась? Ага, вот так…
И он начинает рисовать на стекле, его толстый палец едва касается окна, выписывая что-то невесомыми аккуратными движениями.
— Что это ты делаешь? — спрашивает Мулагеш. — Ты… ого!
На ее глазах палец Сигруда погружается в стекло, словно это не окно, а поверхность лужи, которую кто-то взял и повесил на стену.
— Оно работает, — тихо говорит Сигруд. — Отлично. Это чудо Олвос, а она не умерла, так что оно должно действовать.
Мулагеш пробирает дрожь. Что-то такое меняется в воздухе: словно их обступили тени, а огонь в камине разгорелся, но света от него стало меньше. А может, ее глаз просто не воспринимает оттенки этого нового нездешнего света.
В оконном стекле сейчас темно и мутно: Мулагеш видит через остальные стекла гавань, но в той части окна, которой коснулся Сигруд, черно. А еще ей теперь ясно слышится тихое тиканье — это часы, вот только в ее комнате нет часов…
— Я… думаю, получилось, — медленно говорит он, правда, в голосе его не хватает уверенности.
Кто-то бормочет:
— Хм-м… хм-м-м…
Мулагеш оглядывается, пытаясь найти источник звука:
— Что… что ты сейчас сделал?
Потом слышится, как кто-то или что-то двигается, но звук странный, словно доносится по металлической трубе и очень издалека.
— Шара? — говорит Сигруд. — Ты здесь?
И тут откуда-то слышится женский голос:
— Какого демона?..
Раздается щелчок — и чернота в окне сменяется золотистым светом. Это включилась маленькая лампа на прикроватной тумбочке. Да, с другой стороны стекла — тумбочка…
Но это же невозможно. За окном — гавань. И Северные моря. Но окно превратилось в нору, а Мулагеш заглядывает в нору и видит…
…Спальню. Спальню, принадлежащую женщине. Принадлежащую очень высокопоставленной женщине, судя по огромной кровати с балдахином и пологом, письменному столу прекрасной работы, огромным дедушкиным часам и бесчисленным портретам очень суровых государственных деятелей при парадных поясах и орденских лентах.
Она была здесь. Естественно. Это особняк премьер-министра.
Из-за полога высовывается лицо. Знакомое лицо, вот только седины в волосах и морщин прибавилось. И лицо это искажает неподдельная ярость.
— Что! Что! — злится Шара Комайд. — Какого демона ты делаешь, Сигруд?
Мулагеш охает:
— Ох. Мать твою за заднюю ногу…
— Турин? — спрашивает Шара.
Голос ее идет откуда-то издалека и с помехами, словно не Шара сейчас говорит, а кто-то собрал ее голос, упаковал, перенес в комнату Мулагеш и распаковал над самым ее ухом. А еще в голосе чувствуется бесконечная усталость. И принадлежит он очень постаревшей женщине… такое впечатление, что Шара только и делала, что говорила, со дня их последней встречи…
— Турин, ты рехнулась? Мы не можем себе позволить
— Хорошо, — говорит Мулагеш. — Ух ты! Подожди-ка. Я и не знала, что такое можно провернуть.
Она недоверчиво осматривает стекло, словно пытается отыскать в нем какой-то тайный механизм.
— Это… это же чудо, правда?
— Блин, естественно, это чудо! А кроме того, сейчас три часа ночи! Может, мне еще о чем-нибудь вас информировать, прежде чем вы соблаговолите сообщить мне, какого эдакого вы вытащили меня из кровати в… неглиже! Это если предположить, что у вас есть причина. Причем уважительная!
Сигруд говорит:
— Турин думает, что твой агент отправилась в посмертие.
Шара хмурится:
— Что?
— Э-э-э… ну ладно, — говорит Мулагеш. — Давай я тебе все объясню.
И она пытается изложить свои соображения, причем получается не очень связно и стройно, хотя она только что, не сбиваясь, рассказала все Сигруду.
Шара слушает и не замечает, что рука ее отпустила полог, открывая взгляду ярко-розовую с голубым пижаму на пуговках.