Роберт Джексон Беннетт – Город клинков (страница 37)
Пранда, естественно, не утвердил ее повышение в звании.
— С нашей точки зрения, разницы между ними и комбатантами не было.
— Почему вы так говорите? Когда было принято это решение? И кем?
Она молчит.
— Кто принял это решение, сержант?
Она пытается вспомнить. Все дни слились в один, и она уже не помнит, какие решения она принимала лично, а какие были приняты, хоть и не озвучены, целой ротой.
— Что вы имели в виду, когда сказали, что разницы не было, сержант?
— Я… я думаю, что имела в виду, что не было разницы между солдатом и мирным жителем, трудящимся ради того, чтобы этого солдата накормить.
— А между тем между ними есть разница, сержант. И есть разница также между солдатом и налетчиком, убийцей. И ни вы, ни Бисвал не имели права эту разницу позабыть.
Она молчала.
— Все солдаты согласились участвовать в походе? — спрашивает Пранда. — Никто не сопротивлялся?
Мулагеш понимает, что ее губы дрожат:
— Не-нет…
— Нет? Что нет?
— Некоторые… некоторые возражали.
— Они в этом не желали участвовать?
Она качает головой.
— Что они делали, эти солдаты, которые не участвовали?
Она молчит.
— Что они делали, сержант?
И тут она вспоминает, словно ей это приснилось или произошло давным-давно: Санхар и Банса стоят перед Бисвалом и говорят, что больше не будут участвовать в подобных делах, и Бисвал меряет их взглядом с головы до пят и вдруг зовет ее.
И это воспоминание, такое яркое и свежее, неумолимо врывается в ее разум, и что-то внутри нее надламывается, оставив тоненькую трещину, и она вдруг понимает, что наделала, что они все наделали, — и, разрыдавшись, оседает на пол.
До нее долетает голос пришедшего в ужас Пранды:
— Во имя всех морей, она же еще девочка, посмотрите! Да она просто ребенок еще!
Сайпурская армия отреклась от Желтой роты и того, что она сделала. Они, возможно подражая Светским Установлениям, решили просто не признавать, что во время Желтого похода произошло то, что произошло. Сама Желтая рота была слишком многочисленна для того, чтобы запереть ее куда-нибудь и выбросить ключ в море. К тому же Сайпур отчаянно нуждался в человеческих ресурсах, чтобы установить контроль над Континентом. И да, некоторые командиры одобрили действия Бисвала. Он ведь выиграл войну, разве нет? Он сумел положить конец конфликту, который длился три кровавых года. И за сколько? Чуть ли не за месяц.
Бисвала перевели на Континент на другую, не столь публичную должность. Мулагеш такого даже не предложили. Она все думала: что они с ней сделают, когда она отслужит свой срок в армии? Вышвырнут прочь? Бросят ее на Континенте одну? Но в результате они вынесли, возможно сами того не зная, самый тяжелый для Мулагеш приговор: они отправили ее домой с умеренными почестями.
Дом. Во время Желтого похода она даже и не думала, что увидит его снова. Но когда она вернулась, оказалось, что жизнь в Галадеше ничуть не лучше, чем тот поход через брошенные и сожженные дома и фермы. Она смотрела вокруг, но все казалось ей странным, далеким, даже звуки доносились словно через стекло. Это было невыносимо. Она не сумела привыкнуть к беспечальной и бездумной жизни. Специи, соль, да что там, просто вареная пища никак не лезли ей в горло. Ей понадобился год, чтобы снова начать спать в кровати и привыкнуть к комнатам с окнами.
Она попыталась работать. Даже замуж вышла. И там и там она потерпела горестное поражение. Ничего из этого не получилось. Шаг за шагом она осознавала, что разорила и уничтожила не только континентские деревни и городки. Где-то в глубине души, в тайном месте, о котором она и сама не знала, тоже все перегорело и погибло. И только сейчас, на гражданке, она поняла, что потеряла.
Однажды она сидела в винном баре в Галадеше, уже порядочно навеселе, глядя в свой бокал и думая, как бы пережить завтрашний день, и услышала у себя за плечом голос:
— Мне сказали, что я могу найти вас здесь.
Она подняла взгляд и увидела сайпурского армейского офицера. Тот стоял за ее спиной, и на нем была не форма, а рабочая одежда. Мулагеш его вспомнила — это он дал Бисвалу в челюсть и сидел рядом с Прандой, пока ее допрашивали. Нур — вот как его зовут. Полковник Нур.
Он присел рядом с ней и заказал себе выпить. Она спросила, зачем она ему понадобилась.
— Затем, — медленно проговорил он, — что я думаю: вы, как остальные ветераны, с трудом вписываетесь в мирную жизнь. И я хотел встретиться с вами, чтобы предложить возобновить службу в армии.
— Нет, — резко ответила она. — Ни за что.
— А почему нет? — спросил он, хотя видно было, что он ждал такого ответа.
— Я не… я не хочу возвращаться. И не вернусь. Не хочу проходить через то же самое.
— Через что? Через бои? Через убийства?
Она кивнула.
Он сочувственно улыбнулся. Не очень-то он походил на солдата: лицо суровое, однако что-то в нем было такое привлекательное — чего не было у других старших по званию офицеров.
— Солдаты не только убивают, Мулагеш. Большинство нынче вообще даже не занимается этим. Мы оказываем поддержку, сохраняем порядок и строим.
— И что?
— А то, что… я думаю, вам захочется снова пойти служить, чтобы принести пользу. Вам же еще двадцати нет, Мулагеш. У вас вся жизнь впереди. Думаю, лучше потратить ее на что-нибудь хорошее. А не на то, чтоб наливаться дешевым вином.
Мулагеш молчала.
— Так вот, если вам интересно, то у нас сейчас воплощается в жизнь новая программа, ее цель — создать систему управления на Континенте. Мы размещаем там военные контингенты, которые призваны оказывать поддержку и сохранять мир.
— Что-то вроде полиции?
— Что-то вроде, да. Полковник Малини будет заниматься Мирградом, но ему нужны помощники. Заинтересованы вы в том, чтобы, возможно, вернуться на Континент и помочь ему? Вы хорошо знаете эти места. Может, на этот раз вы сумеете применить свои знания в мирных целях.
Мулагеш стоит на краю утеса и смотрит вниз. Там на скалах гнездятся чайки: они летают туда и сюда над волнами, ловя мошек — фарфорово-белых и жутковато светящихся в лунном свете. Кроме нее, тут никого нет. Ни одной живой души на полмили вокруг.
Над горизонтом ворочаются грозовые облака, полыхает молния. Надвигается буря — и здесь, пожалуй, уже опасно находиться.
Как бы хотелось вырасти. Перерасти воспоминания о Желтом походе. Но эти воспоминания, нахлынувшие в шахтах — молоденький Банса, еще не вошедший в полный возраст, стучит по стене разоренного дома, он пока не знает, что ждет его впереди, буквально через несколько дней, — эти воспоминания словно превратили всю ее жизнь после Желтого похода в следы дыхания на стекле, следы — их можно запросто стереть рукой и увидеть в окно все тот же страшный, курящийся дымами ландшафт, от которого невозможно отвернуться, который невозможно не видеть, даже если закрыть глаза.
Мулагеш смотрит на этикетку на бутылке вина. Какая-то вуртьястанская гадость. Она допивает, подходит к краю утеса и выкидывает ее.
Потом глядит, как та, посверкивая, летит вниз, словно зеленая слеза, падающая в темный океан. А потом разбивается в пыль о камень. Звука удара Мулагеш не слышит.
Она смотрит на отражающуюся в волнах луну. А что, если луна — это такая дыра в мироздании и в нее можно залезть и выпасть с другой стороны? Выпасть туда, где можно наконец отдохнуть.
Но потом все меняется, и луна скалится, как голый череп.
Мулагеш смаргивает. К ее удивлению, лунное отражение опять меняется, и теперь это не череп, а женское лицо, бесстрастное и неподвижное, лицо, над которым перекатываются волны.
— Какого демона? — бормочет она.
И тут океан вскипает, словно что-то выстреливает из его глубин.
Оно поднимается, поднимается…
И тут Мулагеш видит, что это. Видит ее.
Она встает невозможно быстро, как кит, в прыжке разбивающий поверхность воды, — вода стекает с ее огромных плеч, с ее ладоней. Стекает по подбородку. Она огромна, она гигант, закованный в металл: в сталь, железо и бронзу с пятнами ржавчины. Когда она встает, огромные утесы едва достают до ее груди, и вот она стоит, чудовищных размеров, поблескивающее существо, четко вырисовывающееся на фоне ледяной луны и звезд. Лицо ее холодно и ничего не выражает: это бесстрастная стальная маска, глаза ее темны и пусты.
На ней шлем, понимает Мулагеш. И она не из металла, на ней доспех — неземной красоты доспех, изукрашенный узорами, на груди пластина поверх кольчуги, и на пластине этой выгравированы тысячи жутких образов поражающих своей жестокостью битв и сражений.
Она величественна, ужасна и прекрасна. Она — это море, луна и утесы. Воплощение войны, воплощение вечной битвы.
— Вуртья, — шепчет Мулагеш.
Это невозможно, этого не может быть — но вот оно есть, и Мулагеш на нее смотрит.
Одна огромная рука в кольчужной сетке хватается за край утеса, и она приподнимается еще выше.
Нет, нет!