Роберт Джексон Беннетт – Город клинков (страница 34)
Мулагеш знает, что сейчас произойдет. Точнее, припоминает, словно всегда знала: белый олень подойдет лизнуть меда с ладони, а человек подастся вперед и вонзит кинжал глубоко в оленью шею, а потом будет удерживать бьющееся в агонии, истекающее кровью тело у себя между ног и отвернется. И спустится к водам среди утесов, помазанный свежей дымящейся кровью, и тогда он встанет с ними лицом к лицу, встанет лицом к воинам в горделивых и царственных шлемах, внушающих ужас всему живому…
Откуда она это знает?
В голове возникает новая картинка: семеро адептов Вуртьи стоят в ряд, положив руки на эфесы больших мечей, а за ними высится огромный, похожий на лабиринт океанополис. Адепты изучают взглядом залитого кровью молодого человека. И он встанет на колени на гальку у их ног и склонит голову, ожидая их решения.
А перед глазами у нее пока только молодой человек, олень и деревья. И мягкий свет луны.
«Откуда я это знаю?»
Тьма рассеивается.
Над ней смигивает теплый желтый свет масляной лампы.
А Панду говорит:
— …представьте, как они поняли, что это яйца. Я им в детстве не доверял. И не хотел становиться одним из них.
Мулагеш вдруг понимает, что она по-прежнему идет по тоннелю. Что она вообще не останавливалась. Она смаргивает и смотрит вперед — там только туннели и масляные лампы — никаких деревьев и оленей.
— Но сейчас-то я ем яйца, мэм, — добавляет Панду. — Конечно, ем.
Мулагеш осматривает себя — вроде ничего не поменялось. И, похоже, Панду ничего не заметил. Может, это только игра воображения? Но нет, вряд ли — с воображением у нее не очень, а даже если это так, видение слишком глубоко врезалось в память. И ощущения, ощущения, это было совсем не во сне: мокрая трава, стекающая капелька меда, странный ландшафт — она видела, без сомнения, древний Вуртьястан. Такого не выдумать самому гениальному поэту…
Так что, проклятье, здесь происходит?
— Ну вот мы и пришли, — говорит Панду и указывает на что-то впереди них.
Там три сайпурских солдата вгрызаются в стену чем-то похожим на газоприводные дрели. Они снова и снова сверлят скалу, а та опадает порошком в металлический контейнер у их ног. А в нескольких ярдах за ними стоит тачка. Она думала увидеть вагонетку, как в угольных шахтах, но, похоже, добытчики тинадескита еще не успели обзавестись всем необходимым.
— Джентльмены. — Панду кивает всем троим. — Тинадескит, как мы выяснили, не залегает отдельными жилами. Он больше похож на порошок, мэм, на пыль в песчаных углублениях. Очень необычно для металла. Мы высверливаем трещины и каверны, как вы ранее видели, а дальше остается только отделить тинадескит от песка.
Мулагеш все еще пытается взять себя в руки после… а вот после чего? Видения?
Она откашливается:
— Далеко ли тянутся эти шахты, старший сержант?
— Очень далеко, мэм, — отвечает Панду. — Тинадескит залегает неравномерно. Мы используем для поисков особые магнетизированные материалы и с их же помощью отделяем металл от песка.
— Можно мне посмотреть?
— Конечно, мэм.
Похоже, Панду уверен, что Мулагеш увидит только пустой, скучный камень. И это вполне может случиться. Но ей очень хочется найти здесь хоть что-то, связанное с Чудри, что-нибудь, что осталось после того, как та спускалась в шахту. Возможно, это послужит ключом к тому, что с ней произошло.
— Сколько тинадескита добыто к настоящему времени?
— Около шестидесяти тонн.
— Шестидесяти тонн?
— Именно так, генерал.
— Это для экспериментов им столько нужно?
— О нет, — качает головой Панду. — Это для того времени, когда одобрят проект. Лейтенант Пратда считает, что, если тинадескит пройдет все тесты, мы смогли бы уже выйти на промышленную мощность. Сейчас тинадескит хранится на небольшом складе в форте. Там он и будет лежать, пока Галадеш не даст нам отмашку, генерал.
— Значит, никаких нештатных ситуаций во время хранения не было?
— Нет. У нас в форте вообще мало чего проис…
И тут свет опять гаснет, и тоннель погружается в темноту.
О нет. Только не это.
Она слышит звон доспехов и скрип кожи.
Неужели опять… это все не по-настоящему…
Пахнет жасмином и речной водой. Неподалеку шепчет и хихикает ручеек.
Она стоит в мягком дневном свете, на ярко-зеленой траве, по которой пробегает мягкий ветерок. И деревья тут есть — ого, какие высокие…
Она понимает, где находится, практически сразу. Она в Сайпуре, конечно. Нигде больше не найдешь таких высоких деревьев со столь густой листвой. И это опять похоже на воспоминания. Словно она всегда помнила это, каждую деталь…
Кто-то идет к ней по зеленой траве. Хотя еще не стемнело — она знает, что сейчас день, а не ночь, — света слишком мало, чтобы разглядеть голову идущего к ней человека. Она странным образом раздута, как будто у него слишком большой череп…
Света прибавляется. И она видит застывшее металлическое лицо с вечно оскаленными игольчатыми зубами, пустые глаза…
Фигура вуртьястанского адепта дрожит и идет волнами. Трудно понять, из чего сделаны доспехи — из металла? Кости? Или того и другого? На плечах, локтях и коленях топорщатся шипы, похожие на рожки молодого оленя. В некоторых местах доспех скреплен толстыми полосами кожи, а в других он словно вырос на теле, слился с плотью. Доспехи покрыты давними пятнами, бурыми и красными — наверняка это кровь, забрызгавшая его во время очередной резни.
Она смотрит на наросты шипов и понимает: этот доспех питается кровью. Именно так он вырастает на хозяине, потому и столь прочный. А этот хозяин вдоволь напитал его кровью.
Адепт склоняет голову, к чему-то прислушиваясь, и идет дальше.
«Откуда я все это знаю?»
Доспех весь покрыт орнаментом, а вот меч не украшен никак — это просто четыре фута гладкой стали. Клинок слегка изогнут и толщиной с добрый секач. Весит подобная штука не меньше семидесяти фунтов, однако адепт несет его с такой легкостью, словно это тонкий прутик.
К реке подходит еще один адепт. Оба они очень высокие — в них не меньше шести с половиной футов роста. Конечно, под властью Божеств континентцы вырастали такими высокими — ибо лучше питались и не болели. Второй адепт на ходу поднимает меч. Первый делает то же самое. И тогда…
Трудно сказать, что происходит дальше. Однако Мулагеш все знает — тем самым странным знанием, словно это случилось с ней, просто давно, и сейчас она припоминает. Но ощущения настолько странны, настолько не укладываются в ее картину мира, что ей трудно подобрать верные слова.
Мечи разговаривают друг с другом.
Впрочем, это не совсем так: мечи выполняют роль антенн, с помощью которых адепты разговаривают. Происходит это мысленно, и второй спрашивает первого:
— Беглецы?
Первый отвечает:
— Обнаружены двое.
— Преданы смерти?
Два адепта по-прежнему переговариваются через мечи — а затем память показывает им картину: два сайпурских раба, мать и сын, бегут через джунгли. Первый адепт неотступно преследует их, прорубаясь через подлесок, снося мечом большие деревья. Мальчик спотыкается, мать кидается его поднимать. Адепт заносит огромный клинок и…
Память отвечает:
— Да.
Второй говорит:
— Третий не мог уйти далеко.
— Нет. Не мог.
Оба резко поворачиваются и устремляются обратно в джунгли, обрубая на своем пути ветки. Отправляются на поиски последнего беглеца.
Видение заплывает темнотой. Возвращается свет ламп и голос Панду, который мимоходом замечает:
— …вожди племен жаловались: мол, пушки ваши все время держат нас под прицелом, ну я-то понимаю, что им несладко, но ведь они так много десятилетий жили…
Мулагеш останавливается и упирается ладонями в колени. Внутри тугими кольцами тошнота скручивает желудок — словно змейка вылупляется из яйца.
— Генерал? С вами все в порядке?
Нет! Конечно нет! Совсем не в порядке! Она не понимает, что с ней, но, похоже, она улавливает какие-то моменты прошлых жизней, обычных будней — отвратительных, надо сказать, — древних вуртьястанцев.