Роберт Джексон Беннетт – Город чудес (страница 30)
Он качает головой. «Ты сходишь с ума от паранойи. Сосредоточься на поисках, а потом будешь тревожиться обо всяких глупостях».
Он идет дальше по коридору и находит кухню. Там есть газовая плита — редкая роскошь — и маленький, скромный стол. Сушилка, все еще полная посуды. Бутылки сливового вина и очень крепкого яблочного сидра. Он заглядывает в мусорное ведро у дальней стены. Внутри ничего особенного: несколько салфеток, треснувшая банка.
На рабочем столе над мусорным ведром лежит сложенная газета. Взглянув на нее, Сигруд замечает: она очень старая, почти двухлетней давности.
«Получается, Шара ее сохранила… но зачем?»
Газета сложена так, что, взяв ее в руки, можно увидеть лишь одну страницу, финансовый раздел — и, похоже, кто-то уделил особое внимание одной конкретной заметке. Сигруд медленно ее читает, гадая, что такого интересного здесь обнаружила Шара.
Потом его единственный глаз находит имя, которое звучит знакомо, и связано оно с какими-то сделками с землей в окрестностях Мирграда:
Сигруд в задумчивости склоняет голову набок.
Стройкова… Он знает это имя. Не так ли? Он массирует лоб, размышляя. Министерство научило его таким вещам, научило распределять воспоминания, в нужный момент извлекая именно то, что требуется…
И тут он вспоминает.
Дым, вино, камин. Вечеринка. Много лет назад, в Мирграде, до битвы. Шара была там, как и Мулагеш — тогда он ее и встретил в первый раз. И мужчина, который устроил вечеринку…
— Воханнес Вотров, — тихо говорит Сигруд.
Имя, прозвучав вслух, призывает лицо: красивый континентец с курчавыми рыжевато-каштановыми волосами и коротко подстриженной рыжей бородкой. Волевая челюсть, сияющая улыбка, в голубых глазах — равная степень уверенности в себе и буйной натуры.
Сигруд переводит дух, когда воспоминания захлестывают его мощным потоком. Вотров — в прошлом возлюбленный Шары, континентский строительный магнат, который погиб во время Мирградской битвы. Сигруд не видел, как он умер, но Шара видела, и это стало для нее ужасным потрясением. Этот человек отдал все ради своего города, ради своего народа, ради будущего, которое хотел построить. Сигруд знает, что из-за жертвы, принесенной Вотровым, Шара в конечном итоге решила вернуться в Галадеш и попытаться действительно все изменить.
И у нее получилось. Хотя из-за этого ее убили. Совсем как Божества убили Вотрова.
Но до Мирградской битвы Вотров был помолвлен. Его невеста — совсем юная, двадцати с небольшим. Милая континентская девушка, которая злоупотребляла макияжем. Сигруд помнит, как столкнулся с нею на вечеринке, как она восторженно рассмеялась, увидев его и решив, что грубый и свирепый дрейлинг — это чрезвычайно весело.
— Ивонна Стройкова, — тихо говорит он.
И продолжает читать статью. К величайшему изумлению Сигруда, Стройкова теперь одна из богатейших людей в мире. «Если она унаследовала все деньги Вотрова, — думает он, — то, вероятно, по богатству обскакала всех ныне живущих континентцев».
Но зачем Шаре хранить статью двухлетней давности о Стройковой?
Он вспоминает послание Шары: «Она с той единственной женщиной, с которой я разделила свою любовь».
В его памяти опять всплывает лицо Воханнеса.
«Ты оставался единственной любовью Шары, — думает Сигруд, — по крайней мере, насколько мне известно. И другая женщина в твоей жизни…»
— Неужели Татьяна Комайд, — говорит он вслух, — сейчас у твоей бывшей невесты?
Сигруд идет назад по коридору, проверяя комнату за комнатой. Он больше ничего не находит: ни признаков борьбы, ни секретов. Только следы жизни двух женщин, которые предпочли скрыться от общества.
Осматривая комнаты, он думает про Стройкову. Она, конечно, уже не молода; лет сорок, а то и пятьдесят. Чем больше он думает, тем сильнее убеждается в своей правоте: если Шара за время на посту премьер-министра так упорствовала в восстановлении экономики Континента, с кем же еще она могла общаться, как не с главным континентским магнатом? С той, с кем вдобавок у нее была личная связь? «И, возможно, они стали союзницами, — думает Сигруд, идя к лестнице. — Достаточно близкими, чтобы, когда Шаре понадобилось спрятать дочь, она сумела обратиться и попросить…»
Это все теории. Но больше у него ничего нет.
— Пора убираться отсюда, — говорит он и, выключив фонарь, начинает подниматься по ступенькам.
Он выходит в столовую, идет по коридору и направляется к стеклянным дверям, ведущим в задний дворик, за которым протекает ручей.
Он кладет руку на дверную ручку.
— Ты же не уйдешь так быстро, верно? — раздается позади.
Сигруд прыгает в сторону, разворачивается и выхватывает нож, готовый атаковать… но в вестибюле никого нет.
Взрыв смеха. Тот же голос произносит:
— Ой-ой-ой, а ты нервный, да? Знаешь, что тебе нужно? Отпуск.
Сигруд опускает голову набок. Потом встает и подходит к зеркалу, висящему на колонне.
Приближаясь, он видит лицо: сайпурка средних лет с глазами любопытного янтарного цвета. Она ему улыбается со смесью жалости и насмешки.
Он смотрит в зеркало. «Великий мороз Олвос. То самое чудо, которым так часто пользовались Шара и Винья…»
— Ты же знаешь, что это такое, верно? — говорит женщина. У нее гортанный сайпурский акцент — грубый, из какой-то сельской местности вроде Тохмая. На ней теплое пальто и шарф. — Ты это уже видел.
Он подходит ближе, приближает лицо к зеркалу, вглядываясь в ее комнату.
— Так увлекся мной? — с ухмылкой спрашивает она. — Если да, то вы ужасно прямолинейны, сэр.
Он ее игнорирует, выгибает шею, заглядывая в отражение, видит стол под зеркалом… и стены по обе стороны, также покрытые зеркалами. Его зрячий глаз широко распахивается: в зеркалах отражается, происходящее по всему Сайпуру и Континенту, в местах вроде особняка премьер-министра и Мирградской палаты Отцов Города.
«Они пользуются Морозом на уровне, которого я никогда раньше не видел, — думает он. — Окна в каждую важную комнату Сайпура и Континента…»
Женщина поражена — она явно не ожидала, что он воспользуется двусторонней связью — и быстро снимает зеркало со стены.
— Ну-ну, — говорит она. — Не суй свой нос куда не надо.
Он следит, ощущая легкую дурноту, как вид в отражении неистово вертится. Сайпурка идет вместе с зеркалом в темную комнату.
По пути Сигруд замечает потолок: дуб, известняк, пятна цветущей плесени.
— Я тебя знаю, верно? — говорит женщина. — Да… Я видела тебя давным-давно, в Вуртьястане. Ты даувкинд, не так ли? Бесхребетный дрейлингский сукин сын, который убил тех солдат. — Она снова смеется, но на этот раз сердито. — Я вообще-то люблю свою работу, но твоя смерть порадует меня больше обыч…
— Аханастан, — говорит он.
— М-м? Чего?
— Ты в Аханастане, — говорит Сигруд.
— Да ладно? С чего ты взял?
— Известняк, — отвечает Сигруд. — И красный дуб. И то и другое встречается там часто. И твой шарф. В Сайпуре еще довольно тепло. И ты не работаешь на министерство, верно?
Она ухмыляется.
— Почему ты так говоришь?
— Будь оно так, — отвечает Сигруд, — ты бы дала знать своим оперативникам, что стерегут имение снаружи, и мне пришел бы конец.
— О, хороший довод. Но тебе все равно конец.
Сигруд смотрит на окна. Никакого движения. Он поворачивается к женщине, приподняв бровь.
— Ты не сбежишь от него, — говорит сайпурка. — Он повсюду. Он во всем. Там, где есть тьма, там, куда не проникает свет… Он тут как тут.
— Тогда почему его здесь нет? — спрашивает Сигруд. — Тени густые. Почему я не слышу шепот твоего хозяина?
И тут он слышит кое-что другое: далекий хриплый грохот, который, несомненно, издает дробовик.
Сигруд смотрит на переднюю дверь, обеспокоенный.
Женщина смеется.
— Ну вот, — говорит она. — Он тут как тут!
Сигруд быстро соображает. «Министерские оперативники не пользуются дробовиками. — Раздается еще один гулкий выстрел. Откуда-то с севера, со стороны главных ворот. — Значит, там стреляют не люди министерства… Но в кого они стреляют?»
Женщина широко улыбается ему.
— Видишь? — говорит она. — Я же сказала, что тебе конец.