Роберт Чамберс – Создатель Лун с иллюстрациями Сантьяго Карузо (страница 25)
– Опознан, – сказал Баррис. – Отвезите его к четырехмильному столбу, Джонстон, а пожитки отправьте в Вашингтон. Да смотрите, не забудьте опечатать!
Всадник со своей ужасной ношей развернулся и пустил коня легким галопом, а Баррис снова, в последний раз, пожал нам руки. И двинулся прочь – весело, с какой-то шуткой на устах, а мы с Пьерпонтом зашли в дом и битый час просидели у огня в прихожей, задумчиво помалкивая и потягивая трубки. Наконец, Пьерпонт не выдержал и вскричал:
– Как жаль, что Баррис не взял с собой хоть одного из нас!
В душе я был с ним согласен, но все равно возразил:
– Баррис знает, что делает.
Это соображение ничуть нас не успокоило и не вызвало желания продолжать разговор. Спустя несколько минут Пьерпонт пожелал мне спокойной ночи и кликнул Хаулита, чтобы тот принес горячей воды. Когда Хаулит окружил его должной заботой и увел на боковую, я погасил все лампы, кроме одной, отослал собак с Дэвидом и отпустил Хаулита на ночь.
Ложиться не хотелось: я знал, что все равно не усну. На столе у камина лежала книга. Я открыл ее и пробежал глазами пару страниц, но мысли мои блуждали далеко.
За распахнутыми ставнями сияли звезды. Луны этой ночью не было, но все небо искрилось звездной пылью, заливая луг и лес светлым сиянием, ярче лунных лучей. Далеко в лесу мне почудился голос ветра – ласкового, теплого ветерка, шептавшего имя «Изонда».
«Слушай», – вздыхал голос, и деревья, колыхавшиеся на ветру, вторили ему дрожью каждого листочка: «Слушай!». И я слушал.
Там, где высокие травы трепетали от трелей сверчка, я слышал ее имя – «Изонда», я слышал его в шорохе жимолости, над которой порхали серые ночные мотыльки, я слышал его в росе, каплющей со стрехи, –
Выйдя на тропу, уводившую от главной дороги в Папоротники, я замешкался, охваченный внезапными сомнениями, но красота ночи манила неудержимо, а соловьи уже распевали наперебой по всему лесу. При звездном свете я отчетливо различал каждый кустик, каждую травинку и цветок: без луны не было и теней. И луг, и ручей, и рощица серебрились в бледном сиянии. Планеты свисали с высокого свода, подобно огромным светильникам, а сквозь паутину их лучей на землю взирали недвижные звезды, спокойные и безмятежные, точно очи самих небес… Я брел по пояс через дебри золотарника, влажные от росы, ступал по полянам, поросшим поздним клевером и диким овсом, шагал мимо черники и тернослива, мимо кустов шиповника, усыпанных багряными ягодами, пока, наконец, тихий лепет ручья Вир-Брук не подсказал мне, что тропа закончилась.
Но я не хотел останавливаться, потому что издали веяло густым ароматом кувшинок, а за невысокими лесистыми утесами и еще дальше, за сырой луговиной, поблескивала серебром озерная гладь и тихо бормотали сонные водяные птицы. Я чувствовал, что надо добраться до озера. И путь был открыт – если я смогу пролезть сквозь густую поросль молодых трав и не угодить в западню калиновых кустов.
Соловьи умолкли, но и без них в лесу хватало всякой живности. Гибкие, проворные тени то и дело перебегали мне дорогу: гладкие норки, ускользавшие во тьму от звука моих шагов, поджарые ласки и мускусные крысы, торопившиеся куда-то на свидание или охоту. Никогда раньше я не видал такого оживления среди мелких лесных существ в ночное время. Я начал задумываться, куда все они так спешат и почему все бегут в одном направлении. Между тем по кустам мимо меня проскакал заяц, а следом, задрав хвост, промчался кролик. Когда я добрался до рощицы молодых буков, меня обогнали две лисы, чуть подальше, ломая ветки, из подлеска выскочила лань, за ней по пятам трусила рысь с горящими, как угли, глазами.
Но лань ее не интересовала, и на меня она тоже не обратила ни малейшего внимания. Как и все кругом, рысь просто неслась на север.
Спасалась бегством!
«Но от кого?» – удивился я про себя. Ни лесного пожара, ни урагана, ни потопа не наблюдалось.
Если Баррис прошел той же дорогой, может, это он всполошил лесных обитателей? Нет, едва ли. Даже если бы по лесу прошагал целый полк, он и то не вызвал бы такого массового исхода.
– Что же могло стрястись? – подумал я, провожая взглядом промчавшуюся мимо куницу. – Что могло так напугать всех этих зверей в такое время суток?
Я поднял глаза к небу. Безмятежное сияние звезд меня успокоило, и я двинулся дальше, через узкую полоску ельника, спускавшуюся к берегам Озера Звездного Света.
Дикая клюква и плети калины цеплялись за ноги, ветви деревьев обдавали меня росой, а еловые иглы нещадно царапали лицо, но я продолжал брести, спотыкаясь о замшелые бревна и увязая в топкой земле, пока наконец не добрался до самого берега, усыпанного галькой.
Ветра не было, но по озеру быстро катились волны: я слышал, как они плещут о каменистый берег. В бледном свете звезд тысячи кувшинок возносили свои полузакрытые чаши к небесам.
Я лег на живот, вытянулся во весь рост и, подперев подбородок рукой, стал смотреть на озеро.
Ш-ш-ш-хлоп… Ш-ш-ш-хлоп… Волны накатывали на берег, вздымались все выше, подступали все ближе и ближе, и вскоре пленка воды, тонкая и сверкающая, как лезвие ножа, подобралась к моим локтям. Я не понимал, в чем дело: уровень воды поднимался, хотя дождя не было уже давненько. Казалось, всё озеро выходит из берегов: я слышал, как волны шуршат в зарослях камышей, да и в прибрежной траве неподалеку уже плескалась вода. На волнах покачивались кувшинки, их влажные широкие листья то уходили на глубину, то поднимались снова, и вот уже озеро превратилось в сплошной волнующийся, мерцающий ковер цветов. До чего же сладкий и густой аромат шел от водяных лилий!
Тем временем вода начала понемногу спадать, волны отступали, обнажая прибрежную полосу белой гальки, сверкающей, точно пена в налитом до краев бокале шампанского.
Я подумал, не могло ли какое-то животное, проплывшее во мраке вдоль берега, вызвать такой разлив? Может, косяк крупных лососей? Но нет… разве что струя за кормой тяжелой лодки… Может, Вир-Брук переполнился из-за внезапного дождя, пролившегося где-то в лесу? Другого объяснения не было, но, когда я переходил Вир-Брук, мне не показалось, что он стал шире обычного.
Пока я так лежал, размышляя, возник легкий ветерок, и я увидел, что листья кувшинок поднялись вновь и вся поверхность озера побелела. Вокруг вздыхали ольхи, я слышал, как шевелится лес у меня за спиной: сплетенные ветви тихо терлись друг о друга. Какая-то птица – должно быть, сова – выплыла из ночной темноты, спикировала, взмыла в небеса и снова исчезла во мраке, а затем я услышал далеко над водой ее слабый вскрик: «Изонда!».
Сердце мое переполнилось. Я уткнулся лицом в песок и закричал, призывая ее по имени. Когда я поднял голову, глаза у меня были влажны – с озера снова летели брызги, – а сердце билось тяжело и глухо: «Ее больше нет! Ее больше нет!». Но сердце мое лгало: не успел я запрокинуть лицо к безмятежным звездам, как увидел, что она стоит рядом со мной, и я вновь произнес ее имя, очень нежно: «Изонда!».
Она протянула мне обе руки.
– Мне было одиноко, – сказала она, – и я вышла на поляну, но в лесу все звери чего-то боятся, и я тоже испугалась. Что-то случилось? Олени бегут в холмы.
Взявшись за руки, мы подошли к берегу. Плеск воды на камнях и на отмелях едва не заглушал наши голоса.
– Почему вы меня бросили, не сказав ни слова? Там, на поляне, у источника? – спросила она.
– Я вас бросил?!
– Ну да! Вы стояли, а потом внезапно кинулись куда-то в лес, через кусты, и собака побежала за вами… Ох, ну и напугали же вы меня!
– Я что, правда вот так взял и убежал?
– Да… после того, как…
– После чего?
– После того, как поцеловали меня…
И тут мы с ней оба наклонились и заглянули в зеркало черной воды, мерцающее звездами, точь-в-точь, как тогда наклонялись над источником на поляне.
– Помнишь? – спросил я.
– Да. Смотри, вода усыпана серебряными звездами… и всюду плавают белые лилии, а там, внизу, глубоко-глубоко, сияют звезды.
– Что это за цветок у тебя в руке?
– Белый лотос.
– Расскажи мне о Юэ Лао, Дзил-Нбу секты Куэнь-Юинь, – прошептал я, приподнимая ей голову, чтобы видеть ее глаза.
– Ты и правда хочешь об этом услышать?
– Да, Изонда.
– Все, что я знаю, – теперь твое, как и я сама. Я, и все, что я есть. Наклонись ближе. Ты хочешь знать про Юэ Лао? Юэ Лао – Дзил-Нбу секты Куэнь-Юинь. Прежде он жил на луне. Он старый… очень, очень старый. И когда-то, еще до того, как он стал править Куэнь-Юинь, он был тем старцем, который связывает серебряной нитью людей, предназначенных друг другу, и после того уже никто не может помешать их союзу. Но все изменилось с тех пор, как он стал править Куэнь-Юинь. Он испортил всех Синь – это китайские добрые духи – и создал из их изуродованных тел чудовище, которому дал такое же имя. Этот Синь ужасен: он обитает не только в собственном теле, но и в телах своих омерзительных миньонов, а их у него тысячи! Это живые твари, но без глаз и безо рта. Когда движется Синь, движутся и они… точь-в-точь, как мандарин и его свита… На вид это отдельные существа, но они – его части. Если ранить одно из них, Синь корчится от боли. Это очень страшно! Гигантская живая туша, а со всех сторон от нее эти твари, точно отрубленные пальцы, что все еще шевелятся вокруг огромной чудовищной руки.