Роберт Чамберс – Создатель Лун с иллюстрациями Сантьяго Карузо (страница 14)

Он вытащил каноэ до половины на выступ скалы и сел, тяжело дыша, положив загорелую руку на нос лодки. Так он просидел целый час. Пот высох под глазами. Морские птицы вернулись, ворчливо перекрикиваясь между собой. На шее багровел след от веревки: соленый ветер разъедал натертую кожу, а солнце жгло, как раскаленный докрасна стальной ошейник. Кент то и дело трогал шею, а однажды даже плеснул на нее холодной соленой водой.

Далеко на севере над морем висела дымка – плотная и неподвижная, как туман над Большой Ньюфаундлендской банкой. Кент не сводил с нее глаз: он знал, что там такое. Там, за туманом, лежал Остров Горя.

Остров Горя круглый год укрыт стеной тумана: непроглядные белые бастионы окружают его со всех сторон. Корабли огибают его десятой дорогой. Ходят слухи о горячих источниках на острове: мол, вода из них стекает в море, оттого над ним вечно клубится пар.

Зверовщик вернулся оттуда с россказнями о лесах, оленях и цветах, укрывающих остров сплошным ковром, но он пил без просыху, так что спрос с него был невелик. Тело студента, прибитое к берегу в заливе, было изуродовано до неузнаваемости, но говорили, будто в руке он сжимал багровый цветок, полуувядший, но огромный, как сковорода для смолы.

Обо всем этом и думал Бад Кент, неподвижно лежа рядом со своим каноэ, сгорая от жажды и дрожа от напряжения каждой жилкой измученного тела. И не страх вгонял его в бледность, проступавшую даже сквозь густой загар, а страх перед страхом. Нельзя ни о чем думать… нужно задушить страх на корню, чтобы не отвести взгляда, не отвернуться ни на миг от этой стены тумана, перегородившей море. Стиснув зубы, он обратился к страху лицом, посмотрел в его пустые глаза – и собственные его глаза победно сверкнули. Бад Кент победил страх.

Он поднялся. Чайки снова сорвались с насиженных мест и разразились заполошными воплями, захлопали крыльями так громко, что эхо в скалах отозвалось резкими щелчками.

Бурые водоросли снова заколыхались и разошлись под острым носом каноэ, уходя в глубину, по сторонам от лодки заплясала сверкающая зыбь, омывая нос и корму – шлеп! шлеп! – покатились мягкие волны. Кент опять встал на колени. Отполированное весло взлетело, погрузилось в воду, снова взлетело и погрузилось вновь. Птицы остались далеко позади, но гомон их еще долго стоял у него в ушах, покуда в мягком плеске весла не утонули все прочие звуки, а море не превратилось в океан безмолвия.

Не было ветра, чтобы остудить горячий пот на щеках и груди. Солнце выжгло перед ним огненную тропу, по ней он и вел свое каноэ через пустыню вод. Неподвижный океан расступался, пропуская лодку, и сминался зыбью за бортами, звеня, искрясь и пенясь, как невинный и веселый лесной ручеек. Человек в лодке окинул взглядом бескрайнюю равнину вод, и страх перед страхом снова поднялся из глубин его души и стиснул горло. Опустив голову, словно израненный бык, он вытряхнул из себя этот страх и вонзил в воду весло по-мясницки, по самую рукоять.

И вот, наконец, он подошел к стене тумана. Поначалу тот был разреженный, легкий и прохладный, но постепенно прогревался и делался всё плотней, и страх перед страхом вцепился ему в загривок, но человек в лодке продолжал грести не оглядываясь.

Каноэ устремилось в туман, серые волны катились ему навстречу – высокие, вровень с бортами, глянцевитые и бесшумные. Густые столбы, окутанные клочьями сумрака, плыли над водой, отбрасывая на лодку мелькающие пятна теней. Исполинские фигуры, сотканные из пара, вздымались до небес и там, на головокружительной высоте, распадались на облака, обрывками погребальных пелен неподвижно повисавшие над морем. Гигантские полотнища тумана дрожали и колыхались, потревоженные ходом каноэ, белесый полумрак сгущался, сменяясь угрюмой мглой. Но вот наконец посветлело, туман поредел и превратился в дымку, дымка – в легкое марево, а марево разошлось и растворилось без следа в ясной синеве небес.

Переливаясь жемчугами и сапфирами, море плескалось на серебристой отмели.

Вот так Кент и приплыл на Остров Горя.

Волны накатывали на серебристую отмель одна за одной, рассыпаясь толчеными опалами и разливаясь шипящей пеной на звонких песках. Вспорхнули стайки береговых птичек: раскрыв крылья, ярко блеснувшие под солнцем, они понеслись прочь от воды – туда, где раскинулся белый пляж, опушенный лесом, испятнанный тенями деревьев.

Вода кругом была мелкой и прозрачной, как хрусталь: сквозь нее виднелись и складки песка на дне, и пурпурные водоросли, и крошечные морские твари, кишевшие под водой и прыскавшие врассыпную от каждого удара весла.

Мягко, точно бархат по бархату, каноэ заскользило днищем по песку.

Беглец поднялся, шатаясь, и кое-как перешагнул через борт. Спотыкаясь, выволок лодку на берег, под деревья, перевернул ее кверху дном и сам рухнул рядом, лицом в песок. Страх перед страхом ушел, отступил перед усталостью, но голод, жажда и лихорадка сражались со сном, и Баду Кенту снилась веревка, терзавшая его шею, снилась лесная погоня и выстрелы. Снился лагерь и его сорок фунтов сосновой смолы, и Талли, и Бейтс. Снился костер и закопченный чайник, вонь заплесневелых одеял, засаленные игральные карты и его новая, с иголочки, колода, которую он несколько недель прятал от ребят, чтобы сделать им приятный сюрприз. Все это мелькало под его закрытыми веками, пока он лежал ничком, носом в песок, и только лицо мертвеца так ему и не приснилось.

Тени листвы мелькали на его белокурой стриженой голове. Вокруг порхала бабочка, присаживаясь то на ногу спящего, то на тыльную сторону бронзовой от загара руки. От полудня и до самого вечера гудели пчелы, собиравшие мед на деревьях, что стояли в полном цвету. Листья едва шелестели, птички вернулись на берег и расселись вдоль кромки воды, слабый прилив сонно полз по песку, а в нем отражалось небо. Подкрались сумерки – и зенит потускнел, где-то далеко в лесу шевельнулся ветерок, звезда блеснула и погасла, разгорелась вновь, мигнула и вновь засияла.

Наступила ночь. Под деревьями заметались ночные бабочки, жук, круживший над грудой водорослей, упал на песок и затих. Где-то за деревьями прорезался звук – журчание лесного ручейка, льющееся бесконечной мелодией. Беглец слышал его сквозь сон, музыка ручья пронизывала все его видения, словно серебряной иглой, и колола его, как иглой – колола пересохшее горло и растрескавшиеся губы. Но он продолжал спать, спеленутый от головы до пят ночной прохладой.

Ближе к рассвету проснулась и запищала птица. Встрепенулись и другие – растревоженные, еще полусонные. Чайка на берегу расправила смятое крыло, почистила перья, взъерошила клювом пух, сделала пару шагов к морю и снова задремала.

Из-за туманной отмели повеял бриз, под ветром встопорщились перья спящих чаек, зашелестели листья в лесу. Хрустнула ветка, переломилась и упала. Кент шевельнулся, вздрогнул всем телом и пробудился. Первым делом он услышал песню ручья – и, спотыкаясь, поплелся на звук. Ручеек отыскался сразу за деревьями – узкий, но глубокий, он едва мерцал в сером утреннем свете. Кент лег на живот и окунул лицо в воду. Рядом с ним из лужицы пила птичка – пушистая, с блестящими глазами, совершенно бесстрашная. Когда он наконец встал, не обращая внимания на капли, стекавшие по губам и подбородку, ноги держали его уже тверже.

Он достал нож, выкопал несколько белых корешков, выступавших из-под земли на берегу, отскреб их ножом от грязи, ополоснул в лужице и съел. Когда он вернулся к лодке, уже совсем рассвело, но вечная пелена тумана, висевшая вдали над морем, еще скрывала солнце из виду. Кент поднял каноэ, водрузил его себе на голову днищем кверху и отнес в чащу, прихватив заодно весло и шест. Там поставил его на землю и постоял немного, в задумчивости поигрывая складным ножом, то выкидывая, то пряча лезвие. Затем окинул взглядом деревья. Там были птицы, оставалось только придумать, как до них добраться. Посмотрел на ручей. Песок хранил следы его пальцев, но было и кое-что еще: смахивало на след острого оленьего копыта.

У Кента не было ничего, кроме ножа. Он снова выкинул лезвие и уставился на него.

В тот день он питался моллюсками: выкапывал их из песка и поедал сырыми. Побродил по мелководью, пытаясь бить рыбу шестом, но поймал только желтого краба. Надо было как-то развести огонь. Он нашел камешки, с виду похожие на кремни, и собрал горку высохших на солнце водорослей. Попытался высечь искру, но только содрал себе в кровь костяшки.

Ночью он слышал оленя и никак не мог заснуть: все думал и думал. Наконец за стеной тумана рассвело, и Кент поднялся, напился из ручья и поел еще моллюсков, раздирая их белоснежными зубами. И снова началась борьба за огонь. Кент жаждал огня так, как никогда не жаждал воду, но все было напрасно: кровь капала со сбитых пальцев, а нож без толку чиркал по кремню.

С головой тоже было что-то неладно. Казалось, белый пляж вздымается и опадает, как огромный ковер на ветру, а птицы, бегавшие по пляжу, вдруг стали большими и жирными, как куропатки. Кент гонялся за ними, швыряясь раковинами и кусками плавника, пока не почувствовал, что валится с ног: пляж – или ковер, или что там это было – так и ходил ходуном, долго по такому не побегаешь. Той ночью олени будили его несколько раз: Кент слышал, как они плещутся в ручье, храпят и хрустят ветками. Наконец, он вскочил и попытался подкрасться к ним, держа нож наготове, но оступился, упал в ручей и только тут сообразил, какая это глупая затея. Дрожа, он побрел обратно к лодке: дорогу пришлось искать ощупью.