Роберт Чамберс – Король в жёлтом (страница 11)

Тогда внезапно я все понял и бросился в мраморную комнату.

Дверь распахнулась, меня ослепил солнечный свет, и сквозь него, в небесной славе, улыбалась Мадонна. Женевьева подняла свое раскрасневшееся лицо с мраморного помоста и открыла сонные глаза.

Во дворе Дракона

О ты, кто горит сердцем за тех, кто горит в аду.

Огонь для них ты будешь питать по очереди,

Ты будешь молить: «Помилуй их, Боже!»

Но кто ты такой, чтобы Его учить,

И кто Он, чтобы слушать тебя?

В церкви Святого Варнавы[15] закончилась вечерняя служба. Служки вышли из алтаря, маленькие хористы разошлись по храму и расселись по лавкам. По южной галерее пошел епископ С. в богатой ризе, ударяя посохом по каменному полу на каждый четвертый шаг, он был красноречивым проповедником и просто добрым человеком.

Я сидел у самой ограды алтаря и теперь повернулся к западной галерее церкви. Те, кто стоял между алтарем и кафедрой, тоже смотрели туда. После того как прихожане снова расселись, послышался скрип ступеней, проповедник поднялся по лестнице на амвон и органист прекратил играть.

Мне всегда нравилось, как играют на органе в церкви Святого Варнавы. Выверенно и точно, пожалуй, даже слишком точно, по моему скромному разумению, слишком рассудочно. Органист играл на французский манер: аристократично, сдержанно и достойно.

Сегодня, однако, я расслышал перемены к худшему. Зловещие перемены. Во время службы, как правило, музыка сглаживала пение хористов, но сегодня, как ни странно, музыкант то и дело нарушал безмятежный строй ясных голосов. Тут дело было даже не в грубости или диссонансе, дело было в отсутствии мастерства. Досадные погрешности повторялись снова и снова, и невольно я вспоминал, что в моих книгах по церковной архитектуре говорилось об обычае освящать хоры, как только их выстроят, затем неф, который порой заканчивают отделывать полвека спустя, а целиком храм уже не освящают. Я думал, что, возможно, с церковью Святого Варнавы было именно так, и что, быть может, нечистый дух овладел ее западной галереей. Я читал о таких вещах, но, конечно, не в книгах по архитектуре. Затем я вспомнил, что этому храму не больше ста лет, и улыбнулся нелепым средневековым суевериям, кои не имели ничего общего с этим премилымосколком рококо XVIII века.

Теперь, когда служба подошла к концу, должны были прозвучать несколько тихих аккордов, настраивающих на молитву, пока мы ждали проповеди. Вместо этого у алтаря с уходом священника вспыхнул мотив, которого никто не ожидал.

Я принадлежу к более старшему и бесхитростному поколению, которое не любит искать психологических тонкостей в искусстве. В музыке мне всегда было достаточно гармонии и мелодии. Теперь же в хаосе звуков, летящих от инструмента, звучало нечто большее. Музыкант жал на все педали по очереди, словно силился бежать, и бил руками по клавишам. Бедняга! Кто бы он ни был, надежды на побег у него не было.

Раздражение быстро сменилось во мне гневом. Что он делает? Как он смеет играть такое посреди службы? Я посмотрел на сидящих рядом со мной – казалось, никто из них не был встревожен. Спокойные лица коленопреклоненных монахинь, все еще обращенных к алтарю, сохраняли отрешенное выражение под белыми головными уборами. Хорошо одетая дама рядом со мной с ожиданием следила за епископом С… Судя по ее лицу орган сейчас должен был играть «Ave Maria».

Наконец проповедник осенил всех крестным знаменем, призывая к тишине. Я с радостью повернулся к нему. До сих пор я не обрел в церкви Святого Варнавы того, за чем сюда пришел в тот день. Я был измотан после трех дней физических страданий и душевного растройства, причем последнее было хуже первого. Измученное тело и расщепленный, все еще болезненно чувствительный рассудок я принес в свой любимый храм, чтобы исцелиться. Потому что я прочел «Короля в желтом».

– «Возсия солнце и собрашася и в ложах своих лягут»[16], – торжественно произнес Монсеньор, кротко оглядывая собравшихся.

Сам не знаю почему, я скосил глаза к западной галерее. Органист вышел из-за своих труб, и я увидел, как он исчез за маленькой дверцей на лестницу, ведущую прямо на улицу. Это был стройный человек, лицо у него было настолько же белым, насколько черным – его сюртук.

«Скатертью дорога с твоей гнусной музыкой! – подумал я. – Надеюсь, хотя бы помощник закончит играть как следует».

С чувством освобождения, с невероятным глубоким облегчением, я повернулся к доброму лицу за кафедрой и устроился поудобнее, чтобы послушать его. Вот, наконец, я выброшу все из головы, как и хотел.

– Дети мои, – сказал проповедник. – Одной истине человеческая душа учится труднее всего: ей нечего боятся. Но невозможно заставить человека поверить, что ничто на свете не может причинить ему вреда.

«Любопытная теория в устах христианского епископа, – подумал я. – Посмотрим, как он сумеет ее примирить с догматами святых отцов».

– Ничто не может повредить душе, – продолжал он ровным, ясным тоном, – потому что…

Я так и не услышал окончания фразы. Я оторвал глаза от его лица и, не знаю почему, перевел взгляд к западной галерее. Тот же самый человек вышел из-за органа и пошел по храму тем же путем. Времени, чтобы вернуться, у него не было, да если бы он и возвращался, я бы его заметил. По спине пошел холодок, и сердце мое упало, однако не от его странных появлений и исчезновений. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд от черной фигуры и белого лица. Проходя мимо, он повернулся и посмотрел мне в лицо со смертоносной ненавистью. Никогда я не видел ничего подобного и не дай бог снова это увидеть. Он исчез за той же дверью, за которой уже пропадал меньше минуты назад.

Я выпрямился и попытался собраться с мыслями. Задыхаясь, словно наказанный ребенок, сначала я едва не разрыдался. Внезапно обнаружить себя объектом такой глубокой ненависти было мучительно, ведь этот человек был мне совершенно незнаком. С какой стати он должен меня так ненавидеть? Меня, которого никогда раньше не видел? В этот миг все остальные ощущения мои слились в эту боль. Мой страх потонул под тяжестью этой горестной несправедливости, я принял происходящее как данность, а затем начал рассуждать и понял, что все это какая-то нелепость.

Как я уже сказал, церковь Святого Варнавы – современный храм. Он маленький, хорошо освещенный, особенно западная галерея, куда падает свет из ряда длинных окон без витражей. Поскольку амвон стоял посреди церкви, естественно, обернувшись к нему лицом, я мог видеть все, что происходило в западной галерее. Понятно, что я заметил и проходившего мимо органиста. Просто я неправильно рассчитал время между его первым и вторым появлением. Он, наверное, возвращался зачем-то через другую дверь. А что касается взгляда, который так расстроил меня, то все это вздор, просто нервы у меня не в порядке.

Я огляделся. Вот уж поистине подходящее место для сверхъестественных ужасов! Ясное, доброжелательное лицо епископа С, его собранная манера, легкие, грациозные жесты не имели ничего общего со зловещими тайнами. Я посмотрел на него и едва не рассмеялся вслух. Возле амвона сидела старуха со слуховой трубкой в ухе, чем-то похожая на смятую скатерть с бахромой. Без сомнений, при первой попытке органиста-василиска окаменить ее взглядом, она вострубила бы в свою золотую трубу и сдула бы его с лица земли. Я посмеялся про себя над ее самодовольным видом, который показался мне тогда очень забавным. Так я сидел и потешался над всеми вокруг. Над старой гарпией, которая заставила меня заплатить десять сантимов за место (вот она-то была куда больше похожа на василиска, сказал я себе, чем бледный органист), от старой грымзы я перешел, увы! к самому епископу С… Вся набожность моя улетучилась. Я никогда прежде не делал ничего подобного, но теперь мне хотелось смеяться. Что касается проповеди, то из-за звона в ушах я услышал что-то вроде: «юбки святого Павла», – произнесенное с елейным благоговением. От этого в голове моей понеслись еще более фантастичные и неподобающие мысли.

Дальше бесполезно было сидеть. Я должен был стряхнуть с себя ненавистное настроение. Зная, что совершаю бестактность, я все равно поднялся и вышел из храма.

Весеннее солнце светило на улице Сент-Оноре, когда я сбегал по ступенькам. На углу стояла тележка, полная желтых нарциссов, бледных фиалок с Ривьеры, темных анютиных глазок, белых гиацинтов и золотого облака мимоз. На улице прогуливались воскресные любители развлечений. Я взмахнул тростью и присоединился к веселью остальных.

Но вот кто-то обогнал меня.

Он не обернулся, но в его белом профиле застыла та же смертельная злоба, что и в глазах. Я провожал его взглядом, пока мог видеть. От его стройной спины распространялась та же угроза, и каждый шаг его словно выражал намерение меня уничтожить.

Я едва полз, ноги отказывались меня нести. Во мне пробудилось чувство ответственности за что-то позабытое. И я начал припоминать, что заслуживаю его ненависть. Это было давно… Очень давно. Все эти годы ответственность дремала во мне, а сейчас поднялась и предстала перед моими мысленными очами. Спотыкаясь, я перебежал улицу Риволи, площадь Согласия и оказался на набережной. Больными глазами я следил за солнцем, сияющим сквозь белую пену фонтана, текущую по спинам бронзовых речных богов, смотрел на далекую триумфальную арку, словно сотканную из аметистового тумана, на бесчисленный строй серых стволов и еще голые, бледно-зеленые ветви деревьев. Потом я снова увидел его идущим по одной из каштановых аллей Кур-ла-Рен.