Роберт Брюс Локкарт – Воспоминания британского агента. Русская революция глазами видного дипломата и офицера разведки. 1917–1918 (страница 7)
Я вернулся в лоно семьи, которая в то время жила в деревне на Северном нагорье. Однако для возвратившегося транжиры не закололи жирного тельца. Моя мать встретила меня, как матери всегда будут встречать своих первенцев, то есть с благодарностью Богу за мое счастливое избавление от смерти и с печалью разочарования, вызванного несбывшимися надеждами. Мой отец – самый строгий из моралистов – всегда был сама терпимость по отношению к другим. Ни слова упрека не сорвалось с его губ. Однако по материнской линии я являюсь членом клана Грегарра, и мир нашей семьи вращался вокруг оси, которой была моя бабушка. Эта женщина держала на своих широких плечах огромную армию детей и внуков, ее характер был выкован по образцу Наполеона – воплощение вождя горцев в древности, чье слово было законом, каждая прихоть – приказом, обязательным для исполнения. Она обеспечивала весь клан со щедростью, редкой в наши дни, но дело ее клана было ее делом, и горе тому отщепенцу, чьи проступки доводились до ее сведения другими членами семьи, а не самим нарушителем.
Она была несгибаемой и строгой пресвитерианкой, которая управляла пресвитерами той же железной рукой, силу которой доводилось испытывать членам ее семьи. Она была нетерпима к церковной оппозиции. Однажды пресвитеры конгрегации Спей, которую она возглавляла, осмелились избрать приходским священником кандидата неугодного бабушке. Ее гнев был ужасен, как и ее решение. Она покинула церковь, где были похоронены ее предки, в полумиле от нее на свои собственные средства построила новую церковь и дом для кандидата в приходские священники, которого сама одобрила. Бабушка смягчилась не раньше, чем неприятный ей священник скончался. Тогда ее сожаление было таким же великодушным, насколько мелочным был ее гнев. Ее собственная церковь присоединилась к старой и стала бесплатной библиотекой и концертным залом. Дом священника был продан, и деньги переданы на благо прихода, а бабушка вернула семье скамью в церкви, на которой она раньше сидела, как судья, во время проповедей. В настоящее время ее останки покоятся на берегу Спей рядом с тяжелыми гранитными валунами, воплощением которых она сама была при жизни.
Моя бабушка была потрясающей женщиной, но, как большинство пресвитерианцев, поклонялась финансовому успеху. Ко времени моего возвращения она уже сколотила огромное состояние на своих плантациях в Малайских штатах. В Эдинбурге ее прозвали Каучуковой Королевой, и эта лесть ударила ей в голову, как молодое вино. Она уже видела себя в роли управляющего фондовой биржей. Ее финансовый успех был наградой за собственную дальновидность и деловую хватку. Она отказывалась видеть что-либо исключительное в этом самом необычном из бумов, и, пренебрегая предостережениями своих брокеров, продолжала скупать каучуковые акции на обваливающемся рынке. За несколько лет ее состояние сократилось до размеров несопоставимых с размахом ее расходов.
Но в тот момент ее звезда высоко сияла на небе. Плантаторы не приобретают известность за свои интеллектуальные достижения. И тем не менее каждый плантатор заработал деньги на каучуковом буме. Я, человек с высшим образованием, не сумел воспользоваться своим золотым шансом. Это было мерилом моих деловых способностей в ее глазах. Я был глупцом.
Худшее ждало меня впереди. Моему приезду предшествовала весть о моих преступлениях против нравственности. Пошли сплетни. Моего дядю обвинили в том, что он недосмотрел за мной, и если он был слишком честным человеком, чтобы потрудиться защитить себя, то другие наши родственники в Малайских штатах сделали это за него. Тень на лице моей бабушки, когда она встретила меня, была тенью Амай.
Каждый день я чувствовал себя моральным уродом. Меня таскали в церковь. Если проповедь читалась не с целью поучать именно меня, то потом моя бабушка давала ей именно такое толкование. По каждому мыслимому поводу перед моими глазами, как по волшебству, вставал образ блудницы. Я был слишком слаб, чтобы ловить рыбу или охотиться. Вместо этого я ездил на машине со своей бабушкой. Каждая поездка была подходящим случаем для нравоучений. Она припомнила и указала каждый эпизод моего отрочества для усиления нравоучения. Она просила меня обращать взор на горы, пока мои любимые Грампианские горы не превратились в позорное пятно и язву моего самобичевания. И по сей день я ненавижу правый берег реки Спей, потому что в тот год охотничьи угодья моей бабушки были на этом берегу.
Тот октябрь на Северном нагорье уничтожил все то полезное, что Канада сделала для моего выздоровления, и с расстройством, как душевным, так и телесным, я возвратился в Южную Англию, чтобы снова отдать себя в руки докторов. Я был на приеме у двух специалистов по малярии на Харли-стрит. Их отчет был мрачен. У меня оказалась серьезная болезнь сердца, печень и селезенка были увеличены, пищеварение испорчено. Процесс выздоровления будет медленным, очень медленным. Я никогда больше не смогу вернуться в тропики. Мне нельзя подниматься в горы. О физических упражнениях не может идти и речи. Запрещается даже играть в гольф. Я должен быть осмотрительным, очень осмотрительным.
Я вернулся в дом своего отца в Беркшире и, освободившись от морального давления со стороны бабушки, тут же начал поправляться. Несмотря на английскую зиму и приступы малярии, я стал набирать вес. Я выбросил свои лекарства и укрепляющие средства и ограничился стаканом сладкого напитка с бренди в день. Через три месяца я уже снова играл в регби. И на мнении специалистов с Харли-стрит был поставлен крест.
Глава 6
Мое частичное выздоровление не решило вопрос моего существования. Малярия ослабила силу воли и оставила меня в опасном болезненном состоянии. Если какая-то доля болезненности мыслей в молодом человеке является нормальной, то недостаток силы воли, что явилось характерной реакцией на тропическую лихорадку, – вещь серьезная и не так легко излечивается. У меня не было никаких честолюбивых замыслов, но каким-то непонятным образом я пожелал стать писателем. В доме отца мне отвели специальную комнату, где я и просидел всю зиму, занимаясь написанием очерков о жизни на Востоке и коротких рассказов, действие которых происходило в какой-нибудь ненормальной обстановке и имело несчастливый конец. Я ввязался в сумбурную переписку с различными литературными агентами. По истечении шести месяцев мне удалось пристроить один короткий рассказ и две статьи, но гонорар был меньше, чем почтовые расходы.
И тогда в одно майское утро за мной прислал отец. В его приказе не было категоричности, а в словах – упрека. Он разговаривал со мной так, как я, надеюсь, смогу разговаривать со своим собственным сыном, когда настанет его черед. Он скорее предлагал, чем приказывал, старательно оберегая мою чувствительность, заботясь только о моем благополучии, даже если это благополучие влекло за собой еще большие жертвы и еще большее самоотречение с его стороны. Он указал мне на то, на что многие другие уже указывали до него: литература – это хорошее подспорье, костыль, но не пара ног; похоже, я не очень-то продвинулся на этом поприще, а стабильность профессии является ключом к счастью в жизни. В двадцать три года я был уже слишком взрослым для большинства государственных экзаменов. Но существовала обычная консульская служба. Это было тем родом деятельности, в котором мое знание иностранных языков сыграет хорошую службу и даст широкий простор моим литературным устремлениям. Разве Брет Харт и Оливер Уэндел Холмс не были сотрудниками американской консульской службы? Медленными, размеренными фразами мой отец описывал радости жизни, о которой он знал даже меньше, чем ничего. Затем как волшебница-крестная из сказки он неожиданно достал конверт. Это было письмо от Джона Морли, извещающее о том, что ему удалось добиться для меня права на прохождение следующего экзамена. Ранее мой дед, непоколебимый консерватор и один из первых империалистов, встал в оппозицию Морли в Арброте. И таков уж спортивный дух политической жизни в Англии, что двадцать лет спустя этот большой человек счел возможным пошевелить пальцем ради внука побежденного кандидата.
От этого проявления доброты отца моя оборона рухнула. Без сомнения, его обращение с упрямым и потакающим своим желаниям отпрыском было слишком мягким. Но я хорошо узнал методы сурового, непреклонного отца, и результаты не принесли ни счастья родителю, ни дисциплины детям. Если рассматривать мою жизнь с точки зрения материального успеха, то она сложилась неудачно, но мой отец может утешаться тем, что из шестерых детей в семье я был единственной паршивой овцой, а для всех нас он остался не только мудрым советчиком, но и другом и товарищем, от которого не нужно скрывать даже самую постыдную тайну.
Пока я читал письмо Морли, то посмотрел в зеркало моей прошлой жизни. Отражение не удовлетворило меня. Для своих родителей я был дорогим объектом для капиталовложений. До сих пор я не выплатил никаких дивидендов. Пора уже было начать. К явному облегчению отца, я милостиво согласился обременить членов комиссии гражданской службы исправлением своих экзаменационных работ.
Прежде чем ступить на территорию Берлингтон-Хаус (большое здание на площади Пикадилли в Лондоне, в котором находится Королевская академия искусств; до 1967 года в нем располагалось Королевское общество. –