Роберт Блох – Рассказы (страница 58)
Камни мыслили! Они обладали разумом или, точнее, волей — волей, что накатывала на меня, поглощая все чувства — волей, что заставила меня забыть о своем теле и разуме и жаждать лишь растворения в красном экстазе пылающей красоты камней. Я мечтал утонуть в огне — огонь манил меня вовне, из самого себя, и я словно рвался к камням — тонул в них — и погружался еще глубже…
И вдруг я освободился. Я был свободен и слеп в темноте. Я вздрогнул и понял, что какое-то время, видимо, пролежал без сознания. По крайней мере, я упал и теперь лежал на спине на каменном полу подземелья. На каменном? Нет — на деревянном.
Это было странно. Я чувствовал дерево. Мумия лежала в деревянном футляре. Я ничего не видел. Мумия была слепа.
Я ощутил свою сухую, чешуйчатую, шелушащуюся, как у прокаженного, кожу.
Мой рот открылся. Голос, заглушенный пылью в гортани, голос мой и не мой, голос из глубин смерти проскрежетал: «Господи! Я в теле мумии!»
Кто-то ахнул, что-то с шумом упало на каменный пол. Вейлдан.
Но что это за иной звук, что за шорох? Кто принял мой облик?
Проклятый жрец, вынесший пытку, дабы в его мертвых глазницах оказались дарованные богом гипнотические камни — надежда на вечное воскрешение. Жрец, похороненный в гробнице, куда так легко проникнуть! Драгоценные камни загипнотизировали меня, мы обменялись телесными покровами, и теперь он ходил по земле.
Меня спасло исступление неизбывного ужаса. Слепо опираясь на иссохшие руки, я приподнялся. Гниющие пальцы бешено вцепились в лицо, ища то, что было ему чуждо. Мои мертвые пальцы вырвали из глазниц камни.
И тогда я потерял сознание.
Пробуждение было ужасным, ведь я не знал, что меня ожидает. Я боялся почувствовать себя — свое тело. Но моя душа вновь очутилась в теплой плоти, и мои глаза смотрели сквозь желтоватую тьму. Мумия лежала в саркофаге; чудовищно было видеть ее пустые, глядящие вверх глазницы и ужасающее доказательство случившегося, каким стало изменившееся положение ее чешуйчатых конечностей.
Вейлдан лежал там же, где упал, с посиневшим мертвым лицом. Он не вынес потрясения — сомнений быть не могло.
Рядом с ним находился источник желтого свечения — зловещий мерцающий огонь камней-близнецов.
Я вырвал эти ужасные орудия трансмутации из глазниц, и это меня спасло. Лишенные мыслительной поддержки разума мумии, они, очевидно, утратили присущую им силу. Я задрожал, подумав о том, что перемещение могло произойти на открытом воздухе: тело мумии немедленно разложилось бы, и я не успел бы вырвать камни. Тогда душа жреца Себека ожила бы в моем теле, чтобы вновь бродить по земле, и воскрешение было бы завершено. Одна лишь мысль об этом была ужасна.
Я быстро поднял камни и завязал их в платок. Затем я покинул подземелье, оставив Вейлдана и мумию лежать во мраке, и начал выбираться наружу, освещая себе путь спичками.
К тому времени наступила ночь, но с какой радостью я увидел над собой ночное египетское небо!
Но эта ясная темнота вновь властно напомнила мне о кошмаре, только что пережитом в зловещей непроглядной черноте гробницы, и я с диким криком бросился по песку к стоявшей у входа в туннель палатке.
В седельной сумке было виски; я вытащил бутылку и вознес хвалу небесам за найденную там же масляную лампу. Кажется, какое-то время я бредил. Я прикрепил к брезентовой стенке палатки зеркальце и минуты три гляделся в него, стараясь удостовериться, что по-прежнему остаюсь собой. Затем я достал портативную пишущую машинку и установил ее на служившей столом каменной плите.
Только тогда я осознал свое подсознательное желание поведать всю правду. Я даже поспорил немного сам с собой — но спать в ту ночь было невозможно, а возвращаться в темноте через пустыню я не собирался. В конце концов я с трудом взял себя в руки.
И напечатал этот пространный опус.
Теперь моя повесть рассказана. Я вернулся в палатку, чтобы напечатать эти строки. Завтра я навсегда оставлю Египет позади — оставлю и эту гробницу, но прежде снова запечатаю ее, дабы никто и никогда не нашел проклятый путь к подземным чертогам ужаса.
Я пишу и благодарю свет, уносящий память о зловонной тьме и приглушенных звуках, благодарю и зеркало, даровавшее мне ободряющее отражение, что стирает мысль о том ужасном миге, когда на меня взглянули сверкающие камни глаз жреца Себека и я изменился. Слава Богу, я вовремя их выцарапал!
У меня сложилась теория относительно этих камней. Безусловно, это была западня. Жутко думать о гипнотизме умершего три тысячи лет назад мозга; о гипнотизме, вбиравшем стремление к жизни, пока агонизирующему жрецу вырывали глаза и вставляли вместо них драгоценные камни. В его мозгу осталось лишь одно желание — жить и вновь обрести плоть. Предсмертная мысль, переданная камням и удерживаемая ими, сохранялась веками, и камни терпеливо ждали взгляда первооткрывателя. Тогда мысль мертвого сгнившего мозга должна была выскользнуть из живых камней — камней, которые загипнотизировали бы смотрящего и вызвали ужасный обмен личностями. Мертвый жрец проснулся бы в теле несчастного, чье сознание было бы насильно изгнано в тело мумии. Дьявольски умный план — только подумать, что этим человеком чуть не стал я сам!
Камни у меня. Необходимо их внимательно изучить. Возможно, сотрудники музея в Каире сумеют их классифицировать; в любом случае, ценность их неоспорима. Но Вейлдан мертв, а о гробнице я не имею права рассказывать — как же мне все объяснить? Эти камни настолько любопытны, что наверняка вызовут расспросы. В них есть нечто необычное, хотя предположение бедняги Вейлдана о том, что это дар богов — откровенная нелепость. Однако смена цвета в них необычайна, и жизнь, гипнотическое сияние внутри!
Только что я совершил поразительное открытие. Я вынул камни из платка и взглянул на них. Кажется, они до сих пор живы!
Свечение не изменилось — здесь, при свете электрической лампы, они сверкают так же ярко, как в темноте, в изуродованных глазницах иссохшей мумии. Они светятся желтым и я, глядя на них, как и раньше интуитивно ощущаю присутствие иной, чужой жизни. Желтым? Нет — теперь они краснеют — все больше краснеют. Я не должен смотреть; слишком напоминает пережитое в склепе. Они ведь гипнотические, не иначе.
Теперь они темно-красные и яростно полыхают. Глядя на них, я чувствую тепло, купаюсь в огне, и он не обжигает, но ласкает. Я не против: это такое приятное ощущение. Незачем отворачиваться.
Незачем… Не сохраняют ли эти камни свою силу, даже пребывая вне глазниц мумии?
Я снова это чувствую — должно быть — не хочу возвращаться в тело мумии — теперь мне не вырвать камни, не вернуть свой облик — камни были удалены, но мысль запечатлелась в них.
Я должен отвернуться. Я могу печатать. Я способен думать — но эти глаза передо мной все расширяются, растут… отвернуться.
Не могу. Краснее — краснее — я должен бороться с ними, нельзя утонуть в них. Красная мысль, ничего не чувствую — я должен бороться.
Теперь я в силах отвернуться. Я победил камни. Я в полном порядке.
Я могу отвернуться — но ничего не вижу. Я ослеп! Ослеп — камни вырваны из глазниц — мумия слепа.
Что со мной случилось? Я сижу в темноте и печатаю вслепую. Слеп, как мумия! Такое чувство, будто что-то произошло; странно. Кажется, мое тело стало легче.
Теперь я все понял.
Я в теле мумии. Я знаю это. Камни — и заключенная в них мысль — но что это восстало и выходит из отверстой гробницы?
Оно идет в мир людей. На нем мое тело, оно будет искать кровь и добычу, и приносить жертвы, радуясь своему воскрешению.
А я слеп. Я слеп — и разлагаюсь!
Воздух — причина распада. Органы сохранены, говорил Вейлдан, но я не могу дышать. Ничего не вижу. Должен печатать — предупредить. Пусть тот, кто прочтет, узнает правду. Предупредить.
Тело быстро разрушается. Не могу приподняться. Проклятая египетская магия. Эти камни! Кто-то должен убить существо из гробницы.
Пальцы — так трудно стучать по клавишам. Не действуют. Воздух до них добрался. Стали ломкими. Вслепую по клавишам. Все медленнее. Должен предупредить. Тяжело передвигать каретку.
Не могу нажать верхний регистр, печатать прописные буквы, пальцы быстро разлагаются распадаются на кусочки пыль пальцы исчезают должен предупредить существе магии себека пальцы слепые обрубки почти распались тяжело печатать.
проклятый сеебек себек разум все прах себек себе себ себ себ се с ссссссс ссс…
Жуки
Друзья говорили, что по возвращении из Египта Хартли изменился. О причинах этой перемены можно было только гадать, так как Хартли не встречался ни с кем из знакомых. Однажды вечером он посетил клуб, а затем скрылся от мира, уединившись в своей квартире. Держался он с недвусмысленной враждебностью и вел себя крайне невежливо; лишь немногие из друзей решились на визит, но и этих случайных посетителей он не принял.
Его странности вызвали немало пересудов — откровеннее говоря, сплетен. Многие помнили, каким был Артур Хартли до экспедиции и, естественно, терялись в догадках по поводу столь резкой метаморфозы. В избранной им сфере науки — археологии — Хартли обладал репутацией одаренного ученого и чрезвычайно эрудированного полевого исследователя; в то же время, он был совершенно очаровательным малым. Он был наделен светским шармом, какой обычно приписывается героям сочинений Э. Филлипса Оппенгейма, и не иначе как дьявольским чувством юмора, причем объектом шуток нередко становился он сам. Хартли был способен отпустить идеально подходящую к случаю ремарку и при этом улыбнуться так, словно сам был поражен этим не меньше собеседника. Большинство друзей находили его утонченность, лишенную малейшего намека на позерство, крайне располагающей. Изысканное чувство смешного он переносил и на свои исследования; будучи известным и увлеченным работой археологом, Хартли неизменно отзывался о ней как о «возне с древними черепками и нашедшими их допотопными окаменелостями». Понятно, что произошедшая с ним перемена стала для всех полной неожиданностью.