Роберт Блох – Рассказы. Том 5. Одержимость (страница 72)
— Он не верит. Он не хочет правды. Он хочет создавать проблемы, хвастаться и лгать. Духи знают. Духи ненавидят. Духи посылают меня предупредить.
Фальшивка или нет, но миссис Принн знала имя Крауна. Но откуда она могла знать, что…
— Он сейчас же снимет наручники!
Гортанный голос был торжествующим криком.
— Он пришел, чтобы найти меня. Нельзя этого делать. Не подходи!
Краун ускользнул от меня за столом. В темноте послышался приглушенный шум движения. Белое пятно закружилось и понеслось.
— Назад! Нет — это запрещено!
Я услышал, как у Крауна перехватило дыхание, и понял, что он снова отступает к своему креслу, когда белая фигура Малого Топора взмыла вперед, заставляя его отступить. Гортанный голос раздался почти у самого моего уха.
— Духи повелевают отомстить!
Это были последние слова, которые я услышал. Но я услышал крик, а затем что-то еще — звук, который, я уверен, не произносился больше полувека на земле. Раздался еще один крик, стон, а затем крики поднялись со всего стола. Белое пятно зависло над Крауном; я попытался ухватиться за него, но не почувствовал ничего, кроме ледяной волны, скользнувшей вверх по руке и вниз по позвоночнику.
Первый крик исходил от Крауна, перекинулся на других сидевших, и теперь миссис Принн кричала нормальным голосом.
— Свет! Скорей — огни!
Шокирующая фигура превратилась в ничто. На мгновение воцарилась темнота, а потом… Чардур вошел в комнату и щелкнул выключателем.
Я рассказал все так, как это произошло, или так, как я думал, что это произошло там, в темноте, с отвлечением от призрачной формы, призрачного голоса и последнего момента безумия, чтобы стереть все разумные воспоминания. Я рассказал все так же, как и говорил полиции, и больше никто ничего не мог добавить к этой истории. Миссис Брюстер больше ничего не знает, миссис Принн не может объяснить. Полиция не хочет верить, что сеанс был подлинным. Полиция не желает верить в существование индейского духа-проводника. Но нет ничего иного, объясняющего то, что произошло — этот последний ужасный звук, который я определяю как боевой клич, и то, что мы увидели, когда зажегся свет…
Да, зажегся свет, и я снова увидел Орландо Крауна, сидящего в своем кресле. Я уставился на его голову, которая была похожа на ведро с кровью и мозгами, переливавшимися через край. Может быть, есть индийский дух-проводник, а может быть, и нет, но, глядя на окровавленные обломки головы Орландо Крауна, я наконец поверил.
С Орландо Крауна сняли скальп!
ПЕРЕМЕНА В СЕРДЦЕ
(Change of Heart, 1948)
Перевод Б. Савицкого
В моих детских фантазиях это превращалось то в солнце, то в луну, то в звезду, а то становилось вращающейся серебряной планетой, удерживаемой на своей орбите сверкающей цепочкой. Дядя Ханси крутил это перед моими глазами в те далёкие воскресные дни. Иногда он позволял мне прижимать ледяную поверхность к уху, и тогда я слышал чарующую музыку сфер, исходящую изнутри.
Теперь это всего лишь старые часы; наследство, оставленное мне на добрую память. Вмятины покрывали потускневший изношенный корпус, а глубокие царапины многократно пересекали искусно выгравированные инициалы.
Я отнёс часы в лучшую ювелирную мастерскую на авеню, но получил вежливый отказ.
— Извините, мы ничем не сможем помочь. Вам стоило бы поискать какую-нибудь небольшую мастерскую, где ещё остались часовщики старой школы.
Мастер небрежно положил часы на стойку, даже не догадываясь, что это не какой-то там никчёмный хлам, а умирающая планета, угасающий мир, затухающая звезда моего детства.
Поэтому я осторожно опустил маленький мирок в карман и вышел оттуда. По дороге домой я совершенно случайно набрёл на мастерскую Ульриха Клемма.
Густой слой летней пыли покрывал полуподвальное окно, а буквы на вывеске выцвели, но всё же привлекли моё внимание.
«УЛЬРИХ КЛЕММ, ЧАСОВЩИК».
Я спустился на пять ступеней, повернул дверную ручку и окунулся в бурлящую какофонию звуков. Неистовое хихиканье, дразнящие шёпоты, пронзительные трели. Размеренные механические ритмы, установленные в извечном порядке, — Завет Времени.
С затенённых стен на меня воззрились лица. Большие и маленькие, круглые и овальные, подвешенные высоко и низко — эти циферблаты в мастерской Ульриха Клемма, тикающие и глазеющие.
Убелённую сединой голову часовщика окружал ореол электрического света от лампы, закреплённой над верстаком. Старик медленно поднялся и пошаркал к стойке. Его шаги заглушал шум, порождённый множеством часовых механизмов.
— Что угодно? — спросил он.
Я всмотрелся в его лицо — лицо дедушкиных часов: обветренное, выдержанное, стойкое, непостижимое.
— Я хочу, чтобы вы взглянули на это, — сказал я. — Мне это завещал дядя Ханси, но обычные мастера, похоже, не знают, как привести это в рабочее состояние.
Когда я положил на стойку часы дяди Ханси, лицо дедушкиных часов наклонилось вперёд. Все лица со стен тоже смотрели, открыв рты.
Ульрих Клемм глубокомысленно кивнул. Его узловатые руки (Я подумал: «Неужели у всех дедушкиных часов узловатые стрелки?») перенесли мои часы на хорошо освещённый верстак.
Я наблюдал за его руками. Они не дрожали. Пальцы внезапно превратились в инструменты. Они прощупывали, исследовали, открывали, разбирали.
— Да. Думаю, что смогу их исправить. — Он обращался не только ко мне, но и ко всем лицам на стенах. — Это будет нелегко. Многие детали давно сняты с производства. Мне придётся их специально изготовить. Однако часы великолепны, и они будут стоить затраченных усилий.
Я открыл рот, но не смог вымолвить ни словечка. Лица на стенах говорили за меня.
Внезапно гул перерос в звонкое крещендо. Лица смеялись, булькали и визжали; полторы сотни голосов, акцентов, языков и интонаций встретились и смешались. Шесть раз голоса возвышались и понижались, провозглашая.
— Шесть часов, дедушка.
Нет, это не моё воображение. Я действительно слышал голос. Не механический голос, а другой. Тот, который исходил из тонкого белого горла девушки, появившейся из жилой части мастерской.
— Да, Лиза? — Старик склонил голову набок.
— Ужин готов. Ой, извините… Я думала, что вы один.
Я уставился на девушку. В свете лампы её волосы казались золотистыми, а кожа серебристой. Лиза. Внучка. Часы тикали, и что-то учащённо билось в моей груди.
Лиза улыбнулась. Я улыбнулся. Ульрих представил её. И я схитрил. Я, перегнувшись через стойку, искусно завёл разговор, побуждая старика рассказывать о чудесах часового механизма и о старых добрых временах, когда он считался известным на всю Швейцарию часовщиком.
Это было не очень сложно. Ульрих пригласил меня разделить с ним трапезу, и вскоре я очутился в одной из жилых комнат, выслушивая его дальнейшие воспоминания.
Он толковал о золотых днях часового механизма, об автоматах: о механических шахматистах; о птицах, щебечущих и летающих; о солдатах, марширующих под звуки походных труб; об ангелах, хором возвещающих с колоколен о наступлении нового дня и обнажающих мечи против сил зла.
Ульрих показал мне картину, висящую на стене; картину, которую спас несколько лет назад, когда он и Лиза бежали из Европы в убежище этой маленькой мастерской. Картина представляла собой пейзаж с железнодорожными путями, проходящими через горный перевал. Старик намотал пружину сбоку рамы, и поезд промчался вверх по склону из одного туннеля в другой. Это была чудесная картина, и я не смог скрыть свой восторг.
Но никакая картина, даже самая автоматизированная, не могла усладить мой взор лучше, чем прекрасная Лиза. И пока мои уста отвечали старику, мои глаза отвечали девушке.
Я и она почти не разговаривали друг с другом. Она случайно порезала палец во время подачи мяса, и я перевязал его, когда закапала кровь. Мы перебросились лишь парой слов о погоде и о прочих пустяках. Но когда я собрался уходить, то получил приглашение посетить вновь Ульриха Клемма. Прощаясь, Лиза благосклонно улыбнулась и приязненно кивнула, и она улыбалась и кивала в ту ночь в моих безмятежных снах.
Вот причина, по которой я частенько наведывался в маленькую мастерскую даже после того, как мои часы были полностью восстановлены и возвращены мне. Ульрих Клемм наслаждался моими визитами — он целыми часами непререкаемо вещал, фонтанируя историями о механических чудесах, сотворённых им на старой родине, о королевских заказах, о заслуженных медалях и прочих наградах.
— Нет ничего такого, что я не смог бы постичь, всерьёз взявшись за это дело, — часто повторял он. — Вся природа — просто механизм. Когда я был юношей, мой отец хотел, чтобы я стал хирургом. Но человеческое тело — божье творение, полное недостатков. Хороший хронометр — вот истинное совершенство.
Я внимательно слушал, утвердительно кивал, терпеливо ждал и со временем достиг своей цели.
Лиза и я постепенно сдружились. Мы улыбались, разговаривали, гуляли. Мы ходили в парк и посещали театр.
Всё оказалось просто, когда рухнул барьер недоверия. У Лизы здесь не было друзей, а о школьных подругах остались лишь воспоминания. Ульрих Клемм дорожил внучкой с болезненной ревностью. Она и только она никогда не подводила его; она беспрекословно подчинялась его воле. Именно этого желал старик — он любил автоматы.
А я любил Лизу. Лиза девочка, Лиза женщина. Я мечтал о её пробуждении; о её выходе в огромный мир, раскинувшийся за пределами четырёх стен мастерской. Я признался ей в своих чувствах и посвятил в планы на будущее.