Роберт Блох – Рассказы. Том 5. Одержимость (страница 19)
Я был шокирован, когда темноволосый мужчина нежно обнял её за плечи.
— Мы должны идти, дорогая, — сказал он.
— Ах, Мэтт. — Она обернулась. — Мэтт Коллинз, познакомься, это Дон. Ты, вероятно, слышал, как Сид рассказывал о нём?
Мэтт слегка кивнул. Я почувствовал укол ревности… и ещё кое-что.
Я знал, что многие гости не одобряют то, что Сид постоянно приглашает меня. Но его вечеринки всегда немного необыкновенны, а сам он не из тех, кто ставит глупые предрассудки превыше настоящей дружбы.
В моём присутствии Мэтт явно чувствовал себя не в своей тарелке, но постарался сгладить неловкость момента.
— О да, Дон. Сид упоминал ваши научные достижения. Проблема обезвоживания, верно? Я знаком с результатами некоторых ваших исследований в области усовершенствования межпланетного транспорта.
Он не смотрел на меня. Он смотрел на Лоррейн… на золотые водопады, струящиеся по её плечам и спине.
— Мы действительно должны идти, дорогая, — повторил он.
Лоррейн поднялась на ноги. Она улыбнулась и протянула мне руку. Последовало короткое рукопожатие. Традиционный жест вежливости. Но Мэтт нахмурился.
Они ушли вместе. Я понуро глядел им вслед и не заметил, как подошёл Сид.
— Она великолепна, не правда ли? — спросил он.
Я утвердительно кивнул.
— Но она не для тебя, Дон.
Я снова кивнул. Впрочем, что-то внутри меня взбунтовалось. Почему не для меня? Почему нет?
Я вернулся в своё жилище, чтобы вновь погрузиться в омут обыденной рутины. Однако весь следующий день я думал лишь о Лоррейн, выполняя порученную мне работу машинально и без должного усердия.
Фельд тоже это подметил.
Он внимательно наблюдал за мной, а в четвёртом часу принял решение.
— Тебе бы пройти обследование, Дон. Твой уровень работоспособности ниже обычного.
Фельд — единственный человек в мире, наделённый правом приказывать мне, но он ни разу не воспользовался своим положением. Он не хуже меня понимал, что это приказ, но был достаточно порядочен, чтобы облечь его в форму дружеского совета.
Я надеялся вечером связаться с Лоррейн, но знал, что бесполезно спорить с Фельдом, отвечающим за результаты всей научно-исследовательской деятельности сектора. Мне пришлось подчиниться и посетить медицинский центр.
Это был просто-напросто врачебный осмотр. Я всегда ненавидел темноту беспамятства, хотя иногда она дарила покой. Теперь же я боролся с ней. Ведь она лишала меня воспоминаний о Лоррейн; лишала меня возможности предаваться сладостным мечтам.
Из-за всего этого я считал себя немного виноватым перед доктором Талом — истинным чудотворцем — и его медперсоналом. Несомненно, оздоровительные процедуры пошли мне на пользу. Я почувствовал себя отдохнувшим и полным сил. Знаете ли, это
К счастью, медики не стали проводить диагностическое зондирование, ограничившись несколькими стандартными тестами. Когда сознание вернулось, меня отпустили восвояси, не выявив никаких отклонений.
А у меня не выходили из головы мысли о Лоррейн.
Мне не потребовалось много времени, чтобы позвонить ей. Мы договорились увидеться в тот же вечер. Сид устраивал очередную вечеринку, и наша якобы случайная встреча не станет поводом для досужих сплетен.
Она пришла, пришла без Мэтта. Это доказывало, что она всё-таки заинтересована и моё положение не безнадёжно.
Мы разговаривали, а по окончании вечеринки немного прогулялись. Мы запланировали новое свидание. Беседа приобрела более откровенный характер. Мы перестали говорить о работе, а перешли на личные темы.
Лоррейн была прекрасна. Ни фальши, ни притворства, ничего, что могло бы омрачить живое общение умов.
И это лишь первая из целой череды подобных встреч. Я помню с ясностью все подробности, одновременно драгоценные и болезненные. Нет смысла детально пересказывать всю историю… ведь постороннему человеку она покажется чересчур скучной.
Важен только финал. Всё случилось однажды погожим воскресным вечером. Ведь когда-нибудь, рано или поздно, это должно было произойти.
Лоррейн всегда подбадривала меня, и её не волновали нелепые предубеждения. Она казалась великодушной, добросердечной и отзывчивой. Я очень хотел быть с ней… и надеялся на что-то большее.
Конечно, я пытался перебороть своё романтическое влечение, приводя многочисленные неоспоримые доводы. Но в минуту душевной слабости мои чувства взяли верх над разумом. И так… Я признался, что люблю её.
Мы сидели на скамейке, откуда хорошо видна лётная площадка, залитая электрическим светом. Я помню, как Лоррейн отстранилась от меня, встала и отвернулась, чтобы я не видел выражение её лица.
Озорной тёплый ветерок играл её золотистыми локонами, когда она взглянула на меня печальными глазами, полными слёз. Она не могла говорить, только плакала.
А я не мог даже плакать. Я стоял столбом и смотрел, как она нервно заламывает руки цвета слоновой кости в замешательстве.
— Нет, Дон, — прошептала она. — Нет, мы не можем… разве ты не видишь? Мы не можем… никогда…
Затем появился Мэтт, словно из-под земли вырос. Он молчал, как и я. Может, он шпионил за нами. Пожалуй, но это не имело абсолютно никакого значения.
Имело значение лишь то, что Лоррейн шагнула к нему навстречу и вложила свою дрожащую руку в его раскрытую ладонь.
Он повёл её прочь. Никто из них не оглянулся. Никто не проронил ни слова.
Тогда я в последний раз видел Лоррейн. Меня уведомили, что на следующий же день она перевелась в другой сектор. Мэтт исчез вместе с ней. С тех пор я не хожу на вечеринки Сида. Я усвоил урок. Я просто продолжаю работать, ища забвение в напряжённом умственном труде.
В конце концов, мне следовало заблаговременно понять всю безнадёжность ситуации. То, что сделала Лоррейн, было неизбежно, и я думаю, что не ожидал наяву какого-либо иного исхода.
Маститые учёные произносили торжественные хвалебные речи, но восхищение и уважение остаются лишь… восхищением и уважением. Служители науки славили и чтили мой мозг, но вряд ли представляли себе, что значит оказаться в моей шкуре.
Я всё понимаю. Но это никоим образом не повлияет на мою нежную привязанность к Лоррейн. Я вечно буду любить её; вечно буду терпеть муки неразделённой любви.
Или не вечно. Мой мозг, вживлённый в кукольное пластиковое тело посредством сложной хирургической операции, обязан научиться держать в узде собственные чувства и изгонять эмоции, будоражащие рассудок.
Но дело в том, что мой мозг признан уникальным и достойным бессмертия благодаря феноменальной памяти, поэтому я никогда не смогу забыть ни единого мгновения восторга… или боли.
АДСКИЙ ФОНОГРАФ
(Satan's Phonograph, 1946)
Перевод Г. Шокина
Тридцать три оборота в минуту. Тридцать три откровения в минуту. Вот так он и играет — ночами и днями, днями и ночами. Черный диск кружится, кружится, кружится, игла движется по канавке, колеблется упругая мембрана. Тридцать три прохода — каждую минуту…
Эта штука выглядит, как обычный фонограф. Обманка, скажу я вам! Внутри нет ни трубок, ни проводов. Я вообще не знаю, что там — внутри. Корпус запечатан — а то, что его наполняет, суть достояние Преисподней.
Посмотрите на записывающее устройство. Ничего особенного с виду, да? Неправда. Когда включаешь запись, слышится не человеческий голос — слышна сама человеческая душа!
Вы думаете, что я сошел с ума, да? Я вас за такие мысли не виню. Я тоже думал так, когда мне впервые попало в руки это орудие дьявола.
Я и Густава Фрая почитал за сумасшедшего.
Я всегда знал, что его эксцентричность — плод гениальности. Знал с тех самых пор, как он обучил меня премудростям игры на фортепиано — обучил так, как только он один мог. Трудно поверить — но этот миниатюрный сморщенный старик был одним из самых искусных виртуозов в мире. Он сделал из меня пианиста, и хорошего пианиста. Но всегда — всегда были ему свойственны! — капризность и странные идеи.
Он не сосредотачивался на технике.
Я смеялся над ним втихую. Я полагал это лишь притворством. Но ныне мне известно, что он верил в свои слова. Он научил меня выходить за рамки простого мастерства рояльных клавиш — прямиком в сферу духа. Он был странный учитель — но великий!
После того, как в Карнеги-Холл отгремели мои первые успешные концерты, Густав Фрай исчез из моей жизни. Несколько лет я колесил с гастролями по зарубежью. Во время одного из визитов в Европу я познакомился с Мазин — и женился на ней.
Когда мы вместе возвратились в Америку, мне была явлена будоражащая новость — Густав Фрай лишился рассудка и был заключен принудительно в клинику для душевнобольных. Сперва я был повергнут в шок, потом — принялся восстанавливать произошедшее по частям, опираясь на свидетельства. Но газетные статьи не помогли мне — а истинных обстоятельств, казалось, никто из малочисленного круга общения Густава не знал.
Мазин и я обосновались в небольшой квартире-студии в Верхнем городе, и некоторое время нас сопровождало по жизни лишь счастье.
А потом Густав Фрай объявился вновь.
Никогда не забуду ту ночь. Я был дома один — Мазин пригласили на вечер друзья, и, сидя перед камином, я поглаживал мех Пантеры, нашей кошки. Та вдруг выгнула спину и зашипела — и вот, словно бы из ниоткуда, Густав Фрай скользнул в мою комнату, все такой же маленький, сморщенный, старый. Он был обряжен в лохмотья — но вид его впечатлял. Наверное, так казалось из-за глаз. В них горел все тот же неусыпный огонь.