Роберт Блох – Рассказы. Том 4. Фатализм (страница 153)

Старик пожал плечами.

— Я не могу заплатить вам столько, сколько она стоит, — пробормотал он. — Кроме того, картины меня не интересуют. Я занимаюсь другими вещами.

— Но это единственное, что я могу заложить, — умоляющим голосом сказал Вейн.

— Я в этом не уверен. Положите сюда картину. Подойдите ближе ко мне. Я хочу получше рассмотреть вас.

Вейн положил картину на прилавок и предстал перед стариком.

Тот впился в художника цепким взглядом.

Вейн тоже пытался смотреть старику в лицо, но единственное, что он видел, были только глаза. Очень блестящие глаза, как ножи, проникающие в темноте в глубину его существа. Это была глупая игра воображения — но, тем не менее, вполне реальная.

Старик все время что-то мягко шептал.

— Эктор Вейн, вы большой художник. Вы заслуживаете большего, чем мансарда и обыкновенная некрасивая женщина.

Вы должны быть богаты, знамениты. Я думаю… Да… Я уверен… Я смог бы дать вам все это. Богатство… Славу.

— Что вам от меня нужно? — спросил испуганно Вейн.

— Вашу душу, — спокойно и твердо ответил старик.

Ответ нисколько не удивил Вейна. После такого осмотра, проникающего в душу, читающего ее, как книгу, его уже ничто не удивляло. Глаза старика словно загипнотизировали Вейна, подчинили его себе.

— Я должен продать вам свою душу? — спросил художник машинально.

Он чувствовал, что уже не принадлежит себе.

— Нет, — ответил старик. — Вы можете заложить ее. Как обычно, на три месяца. В обмен получите славу и богатство. Все, что вы хотите. А в конце срока вы можете выкупить ваш залог.

— Каким образом?

— Напишете картину для меня. Вот и все, что я хочу… Картину.

Для моей личной коллекции. — Старик улыбнулся. — Но не будем больше об этом. Я вижу, что вы думаете, не страдаю ли я всякими чудачествами, скажем так. Приступим лучше к оформлению нашего договора. Ну, как? Вы, надеюсь, согласны?

Эктор Вейн в знак согласия медленно наклонил голову.

С этого момента события понеслись с молниеносной быстротой, память Вейна за ними не успевала. Старик выдал ему залоговую голубую квитанцию, которая была должным образом заполнена. Вейн расписался, старик сам завернул его картину, и в одну секунду Вейн снова оказался на улице. Завернутую картину он держал под рукой, а голубая квитанция лежала во внутреннем кармане плаща. Вейн потащился домой.

И только теперь до него дошло, в каком положении он оказался. Он по-прежнему был без денег, безо всего, только с распиской на голубой квитанции, выданной ему сумасшедшим стариком. Что он скажет Мари? Она будет пилить его за то, что не принес денег, а, если сказать правду, будет еще хуже — она начнет плакать. Вейн не выносил ее слез, медленно стекающих по лицу, уродливо искаженному гримасой отчаяния.

Вейн постоял на обочине перед приземистым шатким строением, в котором ждала его жена. Было уже поздно, но, может, стоило поискать другой ломбард. Может, он смог бы…

— Эктор!

Вейн круто обернулся. Из открытой двери выскочила Мари, ее каштановые волосы запутались вокруг шеи. Глаза ее были широко раскрыты.

— Эктор! Он только что позвонил по телефону хозяйки, он хочет тебя видеть — сегодня же вечером.

— Кто? — изумился Вейн.

— Эпперт! Лэнсон хочет устроить твою выставку в галерее.

Эпперт говорит, что он готов купить шесть из твоих больших полотен, и уверен, что после выставки возьмет по крайней мере еще двенадцать.

Так вот оно что. Вот что случилось. Эктор Вейн моргнул и сжал голубую расписку в кармане. Этого не может быть. Но расписка была настоящей.

2

Так все и случилось. В первый месяц события развивались, как в кино. Триумфальная выставка. Хвалебные статьи.

Четырнадцать распродаж. Затем совет Лэнсона купить акции.

Акции авиационной фирмы, которые через неделю поднялись в цене.

Появился новый банковский счет, пошли обеды, приемы, появилась большая студия в фешенебельном районе.

Появилась Надя.

Надя была натурщицей Вейна для нового портрета. Это была высокая блондинка с красивой фигурой. Лицо ее украшали глаза с косым разрезом, широкие скулы и пухлые губы. В Наде была чувственность, которую Вейн стремился передать в картине, — и завладеть ею в жизни.

Конечно, Вейн не витал в облаках. Художники и натурщицы друг другу противопоказаны. Но Надя была не такая, как другие.

Она была ему необходима, чтобы закрепить положение в обществе. Деньги, слава, успех — все это не имело значения до тех пор, пока в этот круг не войдет Надя.

Мари ему уже не подходила. Это была горькая правда, и Вейн открыл ее для себя очень быстро. Верная жена, терпеливая ворчунья, некрасивая женщина с золотым сердцем — все это было терпимо в мансарде. Но совсем не годилось в атмосфере выставок, приемов, веселой богемной жизни, которая держится на деньгах богатой интеллигенции.

И не во внешности было дело. Салоны красоты и ателье мод творили чудеса. Но ничто не могло изменить характер Мари, к тому же, в новой атмосфере успеха она оставалась напоминанием прошлых неудач. Жена-призрак.

Вейн говорил с ней, убеждал, спорил. И все впустую. А когда появилась Надя, забыл о жене.

Тело Нади было похоже на золотистый огонь перед тайным алтарем. Губы Нади были предназначены для необыкновенных поцелуев, а в ее глазах отражались неумолимые видения с темной стороны Луны.

В то же время Надя была несколько вульгарна, но Вейн не замечал этого. Это не имело значения. Главное — она вошла в его круг.

Надя стала позировать для Вейна. В течение всего второго месяца он пытался понять ее душу и отчаянно боролся за то, чтобы овладеть ее телом.

Ни в том, ни в другом ему не удалось добиться полного успеха.

Как художник, Вейн видел трудности, подстерегающие его со всех сторон. Воспроизводил ли он черты натурщицы с фотографической точностью или позволял своей кисти выразить абстрактное ощущение, присущее ее лицу и телу, результаты получались неудовлетворительными. Это было странно, потому что именно портреты удавались Вейну лучше всего. Однако как он ни старался, у него получался или набросок или незаконченный портрет вульгарной неряхи. Это было несправедливо, не соответствовало реальности. Тем не менее это факт.

Как мужчина, Вейн испытывал еще большие трудности. Надя не отвечала на его знаки внимания. Она мечтала о сапфировой звезде, подумывала о своем собственном доме со светлой мебелью, которая так подходила к цвету ее волос. И еще она хотела, чтобы Эктор прекратил лапать ее во время сеансов. Надя была невысокого мнения о художниках, все они мерзкие отродья.

И зачем он надевает на себя этот дрянной халат?

После такой ругани, исходившей из губ, предназначенных для необыкновенных поцелуев, Вейн в отчаянии искал облегчения в алкоголе.

Его любовь не была слепа, она была просто близорука; ему нужно было напиться, чтобы забыть о несовершенствах Нади.

Недели сливались в месяцы; они пролетали в угарном чаду беспробудного пьянства.

И вот однажды вечером Вейн сидел в своей студии и с трудом приходил в себя. Вечер был еще светел, но голова его плыла кругом. Он прижал тонкие пальцы к вискам, с трудом открыл веки.

Его взору предстало нечто черное, ползущее, оно извивалось жирными черными кольцами и обладало таинственной формой и значением.

Вейн всмотрелся получше и понял, что это был всего-навсего его большой настольный календарь с жирной черной датой.

Невольно он шевельнул губами и произнес вслух свои тайные мысли.

— Прошло два с половиной месяца, — шептал он. — Это значит… да… мне осталось всего две недели. Две недели, а потом…

А что потом?

Вейн резко выпрямился. Да, что потом?

Опьянение славой, любовью и вином — все это вытравило из памяти Вейна то, что сейчас он отчетливо вспомнил.

Где-то его поджидал старик, ждал, когда он появится и выкупит голубую квитанцию. Расписку на человеческую душу. Он должен быстро писать портрет, ему осталось только две недели, чтобы выполнить условие.

Вейн громко застонал.

Может, все это глупости? Может, старик просто сошел с ума, а его последние удачи — всего лишь простое совпадение…

И все же Вейну было не по себе. Он вспомнил лавку, тени, как заглядывал старик ему в душу, вспомнил его загадочную улыбку, подписанный им договор и понял, что рисковать нельзя. Нужно обязательно написать картину.

Если только…