Роберт Блох – Рассказы. Том 2. Колдовство (страница 75)

У Карло это было, потому что он работал и старался, чтобы добиться мастерства, и когда он делал это, то чувствовал удовлетворение. Более того, без помощи сверхъестественного дара Карло слишком рьяно боролся за признание. И школа любила Карло. Учителя признавали его работу и хвалили за нее. Они не хвалили Никколо, потому что не понимали его методов. Он озадачивал их. Другие ученики любили Карло. У него были деньги, и он был щедр. Он покупал сладости своим друзьям, смеялся вместе с ними на совместных вечеринках. У Никколо не было ни денег на сладости, ни хорошей одежды для вечеринок. Ученики благоговели перед ним и пугались его лица. Карло тоже был красив. Девочки любили Карло. Даже Элиссе он нравился. И это делало ночи Никколо еще мучительнее.

Волосы Элиссы горели на подушке желтым пламенем. Глаза Элиссы страстно сверкали драгоценными камнями. Губы Элиссы напоминали красные врата наслаждения. Руки Элиссы были…

Бесполезно. Никколо не мог придумать ничего поэтичнее. Все, что он знал, — это то, что Элисса всегда горела в нем. Ее красота хлестала его по обнаженному сердцу.

На самом деле Элисса Роббиа была очень хорошенькой блондинкой, но Никколо был влюблен, а юность знает только обожествление. Элисса гуляла с Карло, ходила с ним на вечеринки, и они вместе танцевали на фестивале. Весь второй год они пробыли вместе. Никколо всегда наблюдал за ними из-за угла. Раз или два он заговаривал с объектом своего обожания, но она, казалось, не замечала его, несмотря на все его попытки заинтересовать ее. Она предпочитала красивого Карло. Итак, Никколо работал. Он переигрывал Карло, хотя теперь это было нелегко. Несмотря на тайную силу Никколо, Карло, казалось, был вдохновлен любовью. Карло играл свои самые трудные пассажи, овладевая каждым элементом почти безупречной техники, которой уже владел Никколо.

И все же в конечном счете Никколо всегда побеждал. Лучшие учителя были теперь смущены представлением, устроенным двумя своими выдающимися учениками. Часто зрителями выступали посторонние люди. Опера посылала дирижеров послушать учеников, и знатные люди со всего юга посещали салоны в местных аристократических домах, когда играли знаменитые ученики. Официально ничего обсуждалось, но предполагалось, что в течение года кого-то из мальчиков ждет концертный дебют.

Оба знали это, хотя больше не разговаривали друг с другом. Оба неистово работали. Они подозревали, что решающим будет финальный концерт сезона. Обоим было предложено исполнить какую-нибудь сольную композицию. Никколо окончил свою работу на месяц раньше. То, что произошло в его темной комнате, останется в тайне, но он вышел оттуда с тем, что считал настоящим шедевром. Он работал, как никогда раньше. Он победит, он опозорит Карло перед всеми, опозорит его перед Элиссой.

Юноша не мог дождаться вечера. Сцена школы была освещена, и дом был заполнен теми, чьи драгоценности отражали этот свет. Об учениках прошел слух, и в зале собрались музыкальные знаменитости со всей Италии. И мастер тоже был там — да, это был сам Паганини! Они сказали, что пришли посмотреть на Никколо, его бывшего ученика. Какой триумф! Никколо дрожал от восторга, поглаживая свою скрипку и дожидаясь конца соло за кулисами. Сегодня он предстанет перед самим Паганини, когда одержит победу над соперником.

Ничто не могло сделать его счастье более полным! Кстати, где Карло? Он еще не появился за кулисами. Он сидел там — в аудитории! С Элиссой. Что все это значит? Номер закончился. Директор объявлял его имя.

— К сожалению, солист, который должен был состязаться с синьором Никколо сегодня вечером, Карло Зуттио…

Что это было?

— Уволился из школы…

Да? — …из-за женитьбы.

Женитьбы на Элиссе!

Он сделал это, зная, что проиграет сегодня, бросил музыку, занялся ремеслом отца и женился на Элиссе. А теперь он устроил так, чтобы об этом объявили, чтобы лишить Никколо победы! В сердце Никколо поднялось горькое отчаяние и черный гнев. Но когда прозвучало его имя, он выступил вперед и заиграл. Он сыграл свой номер, но не тот, который планировал. Сейчас он импровизировал, вернее, импровизировала ненависть, полыхавшая в нем. Он сорвал свой гнев на инструменте, неистово терзая и обдирая ее. И по залу поползли волны ужаса.

Сквозь красный туман блеснули черные глаза Паганини, улыбка сползла с лица Карло, губы Элиссы побледнели. Никколо увидел, как ее глаза стали пустыми, и вложил в них свою музыку. Раньше она его не замечала, да? Что ж, теперь она его не забудет — не это, а вот это. Проваливаясь в ад, возносясь по спирали к небесам, крича и шепча о проклятии и славе, скрипка аккомпанировала темным голосам, которые звенели в мозгу Никколо.

У Никколо не было ни рук, ни пальцев. Он весь состоял из скрипки. Его тело было частью инструмента, а разум — частью композиции. В обоих играл некто другой.

Он закончил.

Тишина.

Потом гром аплодисментов.

И пока он кланялся и улыбался, а звук разрывал барабанные перепонки, его глаза сквозь толпу вонзились в пустое лицо Элиссы. Никколо сегодня выиграл и проиграл. Но он снова победит.

Они пришли к нему после концерта. Они предлагали ему деньги за частное обучение. Через год, сказали они, он вернется и выступит в школе с сольным концертом.

Никколо с серьезным видом принял деньги. Предполагалось, что он потратит их на то, чтобы провести год в Риме, работая под началом великих мастеров в качестве эксклюзивного ученика. Но у Никколо были другие планы. Он знал, что Карло и Элисса вернутся в деревню, и собирался последовать за ними. Он поблагодарил директоров школы и собрался уходить. В коридоре стояла фигура в плаще. Это был Паганини.

Не говоря ни слова, бледный гений взял Никколо за руку, как и в ту ночь два года назад. Они вместе пошли по темным улицам.

— Ты хорошо играл сегодня, сын мой. Они сказали, что твоя музыка похожа на музыку Паганини — он улыбнулся. — Может быть, и так, ведь мы учимся у одного учителя.

Никколо вздрогнул.

— Не бойся. Через год ты обретешь всю славу, какую только пожелаешь. Мир склонится перед твоей силой. Ты ведь этого хотел, не так ли?

— Нет. — Никколо покачал головой. — Я не буду учиться и не поеду в Рим. Мои желания лежат в другой области.

Он рассказал Паганини о Карло и Элиссе. Маэстро выслушал.

— Значит, ты возвращаешься в деревню? Ну, если это то, что ты ищешь, я уверен, тебе помогут в поисках. Не отчаивайся.

Никколо вздохнул.

— Я боюсь этой помощи. Эта музыка — эта игра — это не часть меня. Она исходит из других источников, и я не испытываю удовлетворения, возбуждая своих слушателей. Сегодня вечером Карло и Элисса были взволнованы, но не мной, а музыкой. Неужели вы не понимаете?

Холодный шепот прорезал темноту, когда Паганини заговорил.

— Да, прекрасно понимаю, но ты — нет. Сегодня ты играл с ненавистью, и ненависть была в зале. Но когда ты пойдешь к Элиссе, ты будешь играть с любовью. Она будет взволнована. Ибо наш учитель в высшей степени преуспевает в любовных делах. Пусть твоя скрипка заговорит, и девушка станет твоей.

— А как же Карло?

— И снова пусть говорит скрипка. Ее голос сводит людей с ума. Пусть же Карло услышит этот голос.

Медленный смешок сорвался с губ Паганини.

— Я знаю, как это будет. Ах, я знаю! Много лет назад я открыл эту тайну и хорошо ею воспользовался. Сведи с ума рогоносца и ухаживай за возлюбленной, радуясь подарку учителя! Я завидую твоим годам, мой друг. Это будет великим триумфом для тебя.

Сердце Никколо бешено колотилось.

— Вы действительно верите, что я могу это сделать? — спросил он.

— Конечно. Тебе дана сила, пусть она ведет тебя к вожделенной цели. — Голос Паганини стал серьезным. — Но я не об этом собирался говорить, когда ждал тебя сегодня вечером. Нужно сказать еще кое-что. Я хочу напомнить тебе, что через год у тебя назначена встреча в Пещере дураков.

— Я боюсь.

— Это условия сделки, и ты должен явиться.

— А если я не пойду?

— Об этом я не могу говорить. Он придет за тобой, я знаю. И жестоко отомстит.

— Я бы хотел, — голос Никколо был полон ненависти, — чтобы мы никогда не встречались. Вы довели меня до этого — втянули в эту дьявольскую сделку! Я был дураком и должен бы убить вас за это.

Паганини остановился и посмотрел на юношу. В его глазах блеснул лед.

— Возможно. Но подумай про грядущий год. Ты завоюешь Элиссу и сведешь Карло с ума. Добейся Элиссы и сведи Карло с ума. Добейся Элиссы и сведи Карло с ума…

Его голос был похож на скрипку, играющую и проигрывающую одну и ту же проклятую льстивую трель, пока она не пронзила мозг Никколо.

— Не думай о мести. Отправляйся в Пещеру дураков через год, но сначала завоюй Элиссу и сведи Карло с ума.

Все еще шепча эти слова, Паганини повернулся и исчез в темноте. И Никколо шел по улицам, бормоча себе под нос:

— Я завоюю Элиссу и сведу Карло с ума.

Вернувшись домой, Никколо не остановился в гостинице отца. Теперь у него были деньги, и он снял комнаты в городе, под квартирой молодоженов, за которыми следил. Он не видел их целый месяц, пребывая в своей темной комнате со скрипкой. Теперь он играл в темноте, так как не нуждался в нотах. Он разрабатывал только две темы. Одна была мягкой, сладкой и нежной, волнующей и страстной красотой.

Когда Никколо играл, его лицо пылало в экстазе, и тепло наполняло все его существо. Вторая тема выскользнула из темноты. Потом становилась мягче. Потом начинала бегать, прыгать и танцевать. Сначала она пищала, как крыса, потом лаяла, как собака, и, наконец, завывала, как черный волк. Это был дьявольский вой чудовищной силы, и когда Никколо сыграл его, руки его задрожали, и он закрыл глаза. В течение месяца Никколо снова и снова проигрывал эти две темы в своей крошечной комнате — в одиночку. Вернее, не совсем один, потому что в его мозгу звучал шепот, подсказывающий каждый звук, и невидимая рука вела смычок по струнам. Никколо играл без остановки, он похудел и осунулся. Через месяц музыка стала частью его самого, и он был готов…