Роберт Блох – Рассказы. Том 2. Колдовство (страница 47)
Голоса бормотали все громче, но мне пришлось последовать за Бейли. Я не посмел включить свет. Бейли вошел первым, и тут я услышал смех. Это был смех, который заставил меня остановиться. Я не могу передать вам всего, кроме того, что это было ужасающе — тот смех пронзил меня насквозь. И кто-то или то-то сказал: «Привет, Бейли». Тогда я понял, что сошел с ума, потому что узнал голос. На минуту я остолбенел. Потом вбежал в комнату.
Как только я миновал дверь, раздались крики. Бейли кричал, и вопли смешивались с ужасным смехом, и я услышал скребущий звук и грохот, когда фляжка с керосином упала. Я вытащил фонарик и увидел его. Господи!
Я больше не стал ждать. Выбежал оттуда и пришел сюда. Мне нужен полицейский. Я не вернусь туда один и хочу, чтобы вы нашли полицейского, и все вместе мы бы пошли туда. Я хочу, чтобы вы поверили мне и увидели то, что видел я. Ох…
Мы нашли полицейского и проследовали в музей вместе с Шурмом. Хотел бы я пропустить эту часть истории.
Мы поднялись на лифте на второй этаж, и Шурм чуть не потерял сознание, прежде чем мы вытащили его оттуда. Мы взяли у него ключи и заставили зажечь свет — мы настояли на этом. Затем прошли по коридору в зал 11. В дверях у Шурма опять началась истерика, но мы втащили его внутрь.
Сначала ни я, ни полицейский ничего не заметили. Шурм схватил нас за руки и закричал.
— Прежде чем вы увидите, я хочу кое-что сказать. Помните, я сказал, что узнал голос, который звал Бейли? Голос принадлежал шестой голове-той, которую я не так хорошо видел, той, которую Бейли испугался больше всего. Вы ведь понимаете, чья это была голова?
Тут я догадался.
— Это была голова доктора Фиске, — простонал Шурм. — Шоуги был его другом, и когда Бейли обманул и убил Фиске, шаман включил его в число индейцев. Шоуги вырезал лицо Фиске на тотемном столбе, перенеся туда душу доктора точно так же, как он сделал это с пятью мертвыми индейцами. Фиске призывал Бейли сегодня вечером!
Мы потянули Шурма вперед, обходя ящики. И вскоре очутились перед тотемным столбом. Деревянную колонну было не такто легко разглядеть, потому что возле нее стоял человек, совсем близко, словно его руки обнимали столб. Приглядевшись, мы наконец увидели, как все было на самом деле. Руки тотема обнимали Бейли!
Деревянные руки тотемного столба сжимали тело Бэйли в крепких объятиях. Они схватили его, когда он наклонился, чтобы поджечь столб, и теперь прижимали к пяти извивающимся головам, к острым деревянным зубам пяти ртов. И каждый рот вцепился в какую-то часть тела: один в ноги, другой в бедра, третий в живот, четвертый в грудь, пятый — в горло. Пять ртов глубоко вцепились в туловище Бейли, и на деревянных губах виднелась кровь.
Бейли смотрел вверх тем, что осталось от его лица, вместо которого теперь было просто растерзанное красное месиво, обращенное к другой маске — шестой, самой верхней на тотемном столбе. Шестое лицо, как и сказал Шурм, несомненно, принадлежало белому человеку и было лицом доктора Фиске. И на его окровавленных губах застыла не улыбка, а сардоническая ухмылка.
Перевод К. Луковкина
Розовые слоны
Психи не подпрыгивают. В противном случае Грегори Митре взлетал бы к потолку на каждом шагу. А так он метался по комнате, как обезумевший от хлороформа павиан.
Это действительно не представлялось смешным — было просто жалко иметь дело с подобным случаем всерьез. Грег Митре когда-то был отличным парнем, до того, как начал путешествовать. А теперь он стал профессиональным виноградарем.
Конечно, он пригласил нас всех на вечеринку по случаю возвращения домой; в тот вечер в его квартире собралось не меньше дюжины человек, и мы твердо намеревались воспользоваться гостеприимством, на которое рассчитывали. Тем не менее, все были немного выбиты из колеи, когда вошли и обнаружили хозяина берлоги, заранее нагруженного по самые жабры. Хуже всего было то, что Грег Митре оказался не просто пьяницей. Он напился до плаксивого, почти беспомощного состояния.
Фостер и я прибыли первыми, примерно в одно и то же время. Нам пришлось подождать несколько минут, прежде чем Митре открыл дверь и чуть не свалился на нас. Оказавшись внутри, хорошенько разглядев красное, потное лицо с неестественно закатившимися глазами, мы оба были немного шокированы.
Конечно, никто из нас этого не показал, хотя бессвязное бормотание Митре еще больше расстроило нас. Он указал нам на стулья и на напитки, подойдя к столу и вытащив из внушительного ряда на нем бутылку. Он отхлебнул из горлышка и предложил нам выпить. Мы молча повиновались. Я знаю, что мысли Фостера совпадали с моими.
Что, черт возьми, случилось с Митре? До поездки он никогда не был пьяницей. Два года — хороший срок, но, если допустить, что за это время он подхватил дипсоманию[7], факт остается фактом: за два года мужчина тоже должен повзрослеть на столько же. А Митре, судя по всему, прожил с тех пор, как мы видели его в последний раз, дюжину лет. Он похудел, его волосы поседели. Он загорел, но вокруг глаз и рта залегли неприятные морщинки. И его улыбка стала вымученной, трагической. Мы быстро взглянули на него, и я поймал взгляд Фостера.
Митре, казалось, ничего не замечал. Он просто лакал выпивку, один шот за другим. Через десять минут мы увидели, как он сделал большой глоток ржаного виски, два хайбола, неразбавленный скотч и бренди. За это время он не проронил ни слова. Я начал подбирать первый вопрос.
В дверь позвонили. С тех пор непрерывно звонили весь вечер. Квартира заполнилась. Я наблюдал за другими гостями. Все они, казалось, были искренне озадачены явным опьянением Митре; очевидно, никто не знал больше, чем мы сами.
Митре ничего не объяснил. Он продолжал пить. Несколько смущенные, остальные присоединились к нему, хотя, естественно, гораздо медленнее, что делало выходки Митре менее заметными. Но я не спускал с него глаз, удивляясь тому, как непрерывно человек может пить, не потеряв сознания.
Еще меня беспокоило эта недоговорённость. Митре много смеялся, болтал с парнями, но ни разу не упомянул о своей поездке. Естественно, ему задали несколько дружеских вопросов, но он проигнорировал их. Это было не похоже на Грега Митре. Я немного расстроился из-за его отношения к окружающим. В конце концов, мы были друзьями. Теперь он превратил свои интересы в игрушечный кораблик и засунул его в бутылку.
Я не спускал с Митре глаз и наблюдал за ним, когда около одиннадцати в дверь позвонили. Митре, спотыкаясь, пробрался сквозь смеющуюся и болтающую толпу к двери, и я увидел, как он открыл ее. В коридоре стоял щеголеватый черноволосый мужчина с лицом латиноамериканца; увидев Митре, он поклонился и улыбнулся, показав ровные белые зубы, резко контрастировавшие со смуглостью его лица. Я наблюдал за Митре, и показалось, что я заметил в его глазах узнавание. Сквозь гул разговоров вокруг я уловил несколько слов из быстрого обмена репликами.
— Простите за беспокойство, но я подумал, что, возможно, вы захотите расстаться с предметом сейчас.
Незнакомец говорил со странным акцентом, раздражающим шипящим голосом. Внезапный гневный ответ Митре встревожил меня.
— Нет, нет, говорю вам! Я дал вам свой окончательный ответ на корабле, и он остается в силе. Вы не можете меня запугать, не можете этого сделать! Звонить больше не имело смысла.
Мужчина невозмутимо улыбнулся, хотя в его темных глазах вспыхнул огонек.
— Но я подумал, что, возможно, мое последнее сообщение заставило вас передумать.
— Вы имеете в виду вчерашний звонок?
— Нет. — В шипящем голосе слышалась насмешка. — Я имею в виду вчерашнее сообщение. Вчера вечером, после того, как вы легли спать. Прошлой ночью, когда вы хотели спать, Митре. Вы, конечно, помните сообщение, которое слышали, — игру и то, что за ней последовало?
— Нет! — крик Митре заставил зал замолчать. — Нет! Ничего не было. Ты не можешь меня так шантажировать!
— Мое сообщение будет приходить каждую ночь, Митре. Оно будет все сильнее и сильнее. Не хочу быть резким, но, если послания не сработают, мне вскоре придется отправить нечто более сильное. Я попрошу ЕГО передать последнее послание, Митре.
Митре будто бы хватил апоплексический удар.
— Убирайся! — закричал он, — Убирайся!
Улыбающийся незнакомец сделал один-единственный жест. Мне показалось, что в его рукаве блеснуло серебро, как будто он вытащил кинжал — нет, это был какой-то стальной стержень. При виде этого Митре дико замахал руками, и незнакомец пригнулся, затем повернулся и поспешил вниз по коридору.
Мы все замерли, глядя на открытую дверь и удаляющуюся фигуру человека. Побагровевший Митре дрожал в дверях; он, казалось, совершенно не замечал нашего присутствия и отчаянно хватал ртом воздух.
А потом, в тишине, мы услышали из коридора звук. Ошибки быть не могло, мы все это слышали. В воздухе раздался тонкий, воющий свист — издалека, словно играли жуткие флейты. Митре тоже услышал.
— Танец! — потрясенно пробормотал он.
Вой усилился, и внезапно внутренним взором я заново увидел, как незнакомец вытаскивает из рукава что-то длинное и серебристое. Может, это была какая-то флейта? И не об этом ли «послании» так таинственно говорили те двое?
Музыка достигла ужасающей высоты, нечеловеческой пронзительности, она заставила озадаченных гостей вскочить на ноги. Мы стояли, уставившись друг на друга, как дураки, а потом музыка, казалось, отозвалась в каждом из нас — аккордом абсолютного страха. Как будто холодный воздух из какой-то космической бездны пронесся через комнату. Музыка вгрызалась в мой мозг, удаляясь по коридору, все возвышаясь и возвышаясь.