Роберт Блох – Легион. Психопат (страница 3)
Стедман стоял теперь в одиночестве и, застыв на месте, не сводил глаз с женщины. Киндерман с интересом вглядывался в его лицо. «Итак, какие-никакие чувства ты-таки испытываешь, Алан, — про себя рассуждал он. — После стольких лет работы, после всех этих трагедий и насилия в тебе все-таки осталась некая субстанция, которая продолжает чувствовать. Это хорошо. Ведь и я точно такой же. Мы с тобой являемся частью великой тайны. Если бы смерть была так же естественна как, например, дождь, то с какой стати мы бы с тобой сейчас испытывали все это, Алан? Конкретно, ты и я. Почему?»
Внезапно Киндерману до боли захотелось оказаться дома, в своей постели. Усталость опутывала ноги, а зачтем по костям тяжело утекала в недра земли.
— Лейтенант?
Киндерман медленно обернулся.
— Да?
Сзади стоял Аткинс.
— Это я, сэр.
— Да, я вижу, что это ты. Я это вижу.
Притворившись, что разглядывает его с откровенным презрением, Киндерман метал один за другим недовольные взгляды то на бушлат, то на фуражку Аткинса. И, наконец, заглянул ему в глаза. Глаза у сержанта были маленькие и зеленоватые. Они всегда были обращены немного внутрь, в себя, и от этого создавалось впечатление, будто Аткинс все время находится в состоянии медитации. Киндерману же он напоминал эдакого средневекового святошу, какими их обычно представляют в кино — не улыбающегося аж до гробовой доски, на редкость честного и искреннего, но непроходимо глупого. Однако последнее никак не относилось к Аткинсу, и лейтенант об этом прекрасно знал. Сержанту стукнуло тридцать два года, он морским пехотинцем участвовал во Вьетнамской войне. Призвали его туда прямо из Католического университета. За внешней невозмутимостью скрывалась натура яркая и прекрасная, достойная внимания и уважения, проникнутая истинной человечностью. Да и прятал-то Аткинс ее вовсе не из-за хитрости, а потому, как считал Киндерман, что душа у сержанта была весьма нежная. Внешне тщедушный, в минуты испытаний он проявлял недюжинные силу и храбрость. Однажды Аткинс умудрился даже повязать сумасшедшего наркомана, настоящего верзилу, когда тот, набросившись на Киндермана, приставил к его горлу нож. А когда дочь Киндермана попала в автомобильную катастрофу, чуть было не закончившуюся для нее трагически, все тот же Аткинс двенадцать дней и ночей проторчал в больнице возле нее. На работе он тогда взял внеочередной отпуск. Киндерман обожал своего помощника. Аткинс же, как верный пес, платил преданностью.
— И очень много. На всех веслах. Но они какйе-то смазанные, лейтенант.
— Какая жалость.
— Несколько окурков, — протянул Аткинс с неуловимой надеждой в голосе. А это уже кое-что да значило. По ним можно было определить состав крови. — Да еще пара волосков на трупе.
— Вот это уже теплее. Гораздо теплее. — Подобная находка действительно могла облегчить поиски.
— Да, вот еще, — добавил Аткинс, протянув Кин- дерману целлофановый пакетик.
Следователь осторожно взял его в руки и, поднеся поближе к глазам, нахмурился. Внутри пакета находилась розоватая пластмассовая безделушка.
— Что это?
— Заколка для волос. Женщины такие носят.
Киндерман прищурился, пристально разглядывая заколку.
— На ней что-то написано.
— Да, «Большие Виргинские водопады».
Опустив пакет, Киндерман взглянул на Аткинса.
— Такие штуковины продаются в сувенирных ларьках рядом с водопадом, — сообщил он. — У моей Джулии была такая же. Но это было давно. Я сам ее покупал дочке. Вернее, даже не одну, а пару. У нее их было две. — Следователь вручил пакет Аткинсу и глубоко вздохнул. — Это детская заколка.
Аткинс пожал плечами. Бросив взгляд на сторожку, он сунул пакетик в карман.
— Эта женщина все еще там, лейтенант.
— Сделай одолжение, скинь, пожалуйста, эту козырную фуражку. Мы же не собираемся снимать фильм о морском флоте, Аткинс. Война давно закончилась, хватит бомбить Хайфон.
Аткинс послушно стянул с головы фуражку и, засунув ее в другой карман бушлата, поежился от холода.
— А теперь надень ее, — тихо приказал Киндерман.
— Да нет, все нормально.
— Ошибаешься. Твой «ежик» еще козырнее. Надевай.
Аткинс колебался, а Киндерман продолжал настаивать:
— Давай-давай, надевай. Холодно ведь.
Аткинс снова натянул фуражку.
— Женщина еще там, — повторил он.
— Кто — там?
— Ну, та самая старушка.
Труп обнаружил на пристани воскресным утром 13 марта Джозеф Маннике, владелец лодочной станции. Он спозаранку приехал в тот день на работу: надо было приготовить закуски, снасти и различное снаряжение, а также и сами лодки для туристов: обычные двухвесельные, каяки и каноэ. Заявление Манникса отличалось краткостью. Вот оно:
Меня зовут Джо Маннике и что дальше? (В этом месте его перебил полицейский.) Да. Да, я вас понял, я все понимаю. Меня зовут Джозеф Фрэнсис Маннике, я проживаю по адресу: 3618 Проспект-стрит, Джорджтаун, Вашингтон, округ Колумбия. Я владею лодочной станцией на Потомаке, и сам здесь управляюсь со всем хозяйством. Я приехал сюда утром, около половины шестого. Обычно я так и приезжаю на станцию. Надо приготовить закуску и сварить кофе. Посетители являются не раньше шести, иногда им приходится даже чуточку подождать меня. Сегодня, правда, никого не было в это время. Я поднял газету, которую мне обычно оставляют на пороге, и — о Боже мой! Боже!
(Небольшое замешательство, свидетель пытается успокоиться.)
Я открыл дверь, вошел внутрь и поставил кофе. Потом отправился на пристань, чтобы пересчитать лодки. Иногда их отвязывают. А бывает, пускают в ход и кусачки, тогда хана цепям. Поэтому я их всегда пересчитываю. Сегодня все лодки оказались целехоньки. Тогда я поворачиваюсь, чтобы вернуться в домик, и вдруг вижу тележку этого мальчугана и пачку газет, а потом вижу… я вижу…
(Свидетель жестом указывает на тело жертвы; он не в состоянии продолжать рассказ. Полицейский вынужден отложить дальнейший допрос.)
Жертвой оказался Томас Джошуа Кинтри, двенадцатилетний темнокожий, сын Лойе Аннабель Кинтри, тридцативосьмилетней вдовы, преподавательницы иностранных языков в Джорджтаунском университете. Томас Кинтри развозил номера газет «Вашингтон Пост». Предполагалось, что газету он должен был доставить на пристань примерно в пять часов утра. Маннике позвонил в полицейский участок в 5 часов 38 минут. Труп был опознан сразу же, поскольку на зеленой клетчатой ветровке, принадлежавшей жертве, обнаружили нашивку с его именем, адресом и телефоном: Томас Кинтри был немым от рождения. А на этом участке он работал все” го тринадцать дней, поэтому-то Маннике его и не узнал. Зато Киндерман с ходу опознал жертву. Этого мальчугана он встречал в полиции.
— Старушка… — печальным эхом отозвался Киндерман. Затем его брови изумленно поползли вверх, и он снова уставился на реку.
— Она в сторожке на пристани, лейтенант.
Киндерман обернулся и в упор глянул на Аткинса.
— Ей там тепло? — забеспокоился он. — Вы уж по- шустрите там, чтобы она не замерзла.
— Мы ее закутали в одеяло и, кроме того, раскочегарили камин.
— Ее надо покормить. Дайте ей супчику, горячего супчику.
— Она уже попила бульон.
— Бульон тоже хорошо, лишь бы он был горячим.
Ее заметили ярдах в пятидесяти от сторожки. Она стояла на берегу пересохшего канала «Си-энд-Оу». Канал этот нынче не судоходен, а случались времена, когда по нему плавали баржи, запряженные лошадьми, и перевозили пассажиров на расстояние в пятьдесят миль. Сейчас же его использовали под свои ежедневные моционы местные жители — любители утренних пробежек трусцой. Старушке на вид было лет семьдесят, а то и больше. Ее подобрала поисковая бригада. Старая женщина дрожала как осиновый лист; нелепо подбоченившись, она испуганно озиралась по сторонам, чуть не плача, словно потерялась и не знала, куда теперь идти. Она не отвечала на вопросы. Очевидно, старушка была либо чем-то потрясена, либо находилась просто в старческом маразме. Никто так и не смог выдвинуть мало-мальски толковое предположение, что могла здесь делать старая женщина в столь ранний час. Ни одного жилого дома поблизости. Старушка была одета в хлопчатобумажную пижаму, голубой шерстяной халат с поясом, на котором кто-то вышил цветочки, и бледно-розовые домашние тапочки. А на улице стоял холод.
Подошел Стедман.
— Вы уже закончили с телом, лейтенант?
Киндерман взглянул вниз на запятнанную кровью простыню.
— По Томасу Кинтри уже все выяснили? — осведомился он.
И опять донеслись до него всхлипывания. Киндерман покачал головой.
— Аткинс, отведи миссис Кинтри домой, — попросил он и глубоко вздохнул. — И прихвати медсестру. Пусть она подежурит у нее весь день сегодня. Я сам оплачу ей сверхурочные, не беспокойся. Отвези ее домой.
Аткинс хотел было что-то сказать, но Киндерман продолжал:
— Ах да, я помню. Старушка. Я сейчас как раз иду к ней.
Аткинсу ничего не оставалось, как выполнить просьбу Киндермана. А тот, тяжело опустившись на одно колено, чуть не застонал от напряжения.
— Прости меня, Томас Кинтри, — еле слышно пробормотал следователь, а затем, бережно приподняв краешек простыни, вновь осмотрел руки, ноги и грудь мальчоцки. «Какой же тоненький и хрупкий, точь-в-точь крошечный воробушек», — подумал Киндерман. Мальчик был сиротой и переболел пеллагрой[1]. Лойе Кинтри усыновила мальчонку, когда тому исполнилось три годика. У Томаса началась новая жизнь. А теперь она оборвалась. Мальчика распяли, прибив запястья и щиколотки к двум веслам, сколоченным в виде креста. И такими же трехдюймовыми болванками раскроили ему голову: сначала размозжили череп, а потом вбили их в мозг. Кровь извилистыми струйками стекала около глаз, все еще раскрытых и отражавших последний в жизни мальчика ужас. Открытый рот его застыл в беззвучном вопле, в диком немом крике от невыносимой боли и кошмара.