Роберт Блох – Легион. Психопат (страница 25)
— И он до сих пор не может простить себе этого. Он сам лечил ее, но не смог не только спасти, но даже облегчить ее страданий. И это разрывало его сердце. Сегодня он работает здесь последний день, а затем увольняется. Он решил посвятить всего себя исследовательской работе. А начал он свои опыты как раз, когда она умерла.
— А что он исследует? — заинтересовался Киндер- ман.
— Боль, — охотно пояснил священник. — Он изучает боль.
Казалось, Киндерман слегка оживился, услышав это.
— Ты что, все о нем знаешь? — удивился он.
— Да, вчера он мне полностью открылся, — кивнул Дайер.
— Он любит поговорить?
— Ну, ты же знаешь, как действуют на людей священники. Мы как магнит для встревоженной души.
— А можно сделать соответствующее заключение и относительно меня?
— Если галоши подходят, почему бы их не надеть?
— А он католик?
— Кто?
— Тулуз Лотрек. Разумеется, доктор, о ком же я еще могу спрашивать?
— Ну, ты частенько так неясно выражаешься…
— Это обычный способ, Особенно, когда имеешь дело с чокнутым. Итак, Амфортас католик или нет?
— Да, он католик. И вот уже много лет подряд ежедневно посещает мессу.
— Какую мессу?
— В шесть тридцать утра в церкви Святой Троицы. Кстати, я тут обдумывал твою проблему.
— Какую проблему?
— Насчет зла, — напомнил Дайер.
— Да разве это только МОЯ проблема? — фыркнул Киндерман. — Чему же тебя столько лет учили? Вы в своей семинарии для слепых одни корзины, что ли, плетете? Это проблема КАЖДОГО!
— Понимаю, — согласился Дайер.
— А вот это уже странно.
— Тебе не мешало бы относиться ко мне с добротой.
— А плюшевый медведь?
— Медведь тронул меня до глубины души. Так мне можно говорить?
— Но это очень опасно, — нахмурился Киндерман. Потом, со вздохом взяв с кровати газету, раскрыл ее и начал читать. — Валяй, рассказывай, я весь внимание.
— Так вот, я тут кое о чем подумал, — продолжал Дайер. — Пока я лежу в больнице и все прочее…
— Пока ты лежишь в больнице совершенно здоровый, — вставил Киндерман.
Дайер не обратил никакого внимания на этот выпад.
— Я задумался о некоторых вещах, связанных с хирургией.
— Да на них практически ничего и нет, — вдруг весело вскинулся Киндерман. Он с головой погрузился в рассматривание «Женской одежды».
— Говорят, когда человек находится под наркозом, — снова заговорил Дайер, — его подсознание продолжает ощущать все, что с ним происходит. Оно слышит голоса врачей и медсестер. Оно чувствует боль. — Киндерман оторвался от газеты и посмотрел на священника. — Но когда человек приходит в себя, у него остается впечатление, будто ничего с ним не происходило. Поэтому, может быть, когда мы снова вернемся к Богу, то же самое случится и со всей мирской болью.
— Это правда, — согласился Киндерман.
— Ты тоже так считаешь? — удивился Дайер.
— Я имею в виду подсознание, — пояснил Киндерман. — Известные психологи, светила прошлых лет, проводили множество экспериментов. Так вот, они выяснили, что внутри нас существует и второе сознание, которое мы называем подсознанием. Один из таких исследователей— Альфред Бине. Послушай! Однажды он загипнотизировал девушку. И внушил ей, будто с этого момента она не видит его, не слышит и не знает, что он делает. Потом, вложив ей в руку карандаш, он расстелил на столе бумагу. В комнату входит помощник и начинает задавать девушке самые различные вопросы. В это же время сам Бине тоже спрашивает ее о чем- то. Девушка начинает отвечать помощнику, и ОДНОВРЕМЕННО пишет на бумаге ответы на вопросы Бине! Удивительно! Но это еще не все. Во время сеанса Бине колет девушку булавкой. Она, разумеется, ничего не замечает и продолжает спокойно беседовать с помощником. Но карандаш в ее руке движется по бумаге, и вскоре она выводит следующее: «Пожалуйста, не делайте мне больно». Разве это не поразительный факт? И то, что ты мне сейчас рассказал про хирургию, тоже правда. Кто-то внутри нас все равно чувствует и как нас режут, и как зашивают. Но кто? — Неожиданно Киндерман вспомнил свой странный сон и непонятное, загадочное высказывание Макса: «У нас две души».
— Подсознание, — Мрачно проговорил Киндерман. — Что же это такое? КТО это такой? Что у него общего с коллективным подсознанием? И как ты уже догадался, это тоже входит в мою теорию.
Дайер отвернулся и только махнул рукой.
— А, опять ты про это, — пробормотал он.
— Да, дорогой мой, тебя просто съедает зависть, что Киндерман — гений, светлая голова, и сейчас он на пороге великого открытия, он-то разрешит проблему зла, — ораторствовал Киндерман. Потом, насупив брови, продолжал — Мой гигантский мозг напоминает осетра, окруженного пескарями.
Дайер резко повернулся:
— А тебе не кажется, что это уже просто неприлично?
— Ничуть.
— Ну, а тогда почему же ты мне так до конца и не поведаешь свою теорию? Давай-ка выслушаем и забудем, наконец, о ней, — распалялся Дайер. — А то в коридоре уже выстроилась целая очередь желающих исповедаться.
— Нет, уж очень она сложна для твоего понимания, — угрюмо пробурчал Киндерман.
— Почему же тогда тебе не по душе мысль о первородном грехе?
— Ас какой стати новорожденные младенцы должны нести ответственность за то, что когда-то совершил Адам?
— Это тайна, — возмутился Дайер.
— Скорее шутка. Должен признаться, я не раз задумывался над этим, — возразил Киндерман. Он наклонился к Дайеру, и глаза его загорелись. — Если бы, например, грех состоял в том, что много миллионов лет тому назад ученые взорвали планету какими-нибудь нейтронными бомбами, и сейчас в атомах нашего тела наблюдались бы мутации. Может быть, именно вследствие подобного кошмара образуются сейчас вирусы, которые несут болезни, может быть, поэтому происходит сумятица в окружающей среде, начинаются различные землетрясения и прочие катастрофы. Что касается самих людей, то они в силу мутаций сходят с ума и превращаются в настоящих чудовищ. Они принимаются уплетать мясо, точно так же, кстати, как и животные, но вместе с тем обожают торчать в ванне и слушать рок-н-ролл. И ничего не поделаешь. Это ведь у них в генах. Даже Бог не смог бы здесь ничем помочь. Грех — такая штука, которая запрятана глубоко в генах.
— А что, если каждый человек, родившийся на Земле, составлял когда-то часть Адама? — вдруг предположил Дайер. — Я имею в виду, физически. Будучи действительно одной из его клеток.
Киндерман подозрительно посмотрел на священника:
— Итак, святой отец, я вижу, вы посещали не только воскресную школу, где в вас вдалбливали катехизис. Вы, похоже, увлекались игрой в бинго, поэтому вам совсем не чужд дух авантюризма. И откуда только в вашу голову могла закрасться подобная мысль?
— А что такого? — удивился Дайер.
— Да ты, оказывается, способен думать. Но эта идея не проходит.
— Почему нет?
— Только еврей может придумать подобное. Ведь получается, что Бог у вас какая-то сварливая и несостоятельная брюзга. Давай разберемся. Ведь Бог может остановить всю эту ерунду в любой момент, когда только пожелает. И может точно так же легко начать все заново. Разве Он не может сказать: «Ну-ка, Адам, пойди умойся, пора обедать» — и сразу же обо всем позабыть? И не может сам скорректировать гены? Евангелисты твердят нам: забывайте и прощайте, а Бог разве этого не может? И развязывается кровавая бойня, как в Сицилии. Жаль, Пьюзо[11] этого не слышит. Мы бы с ним в два счета отсняли очередную порцию «Крестного отца».
— Ну, хорошо, но в чем же, наконец, заключается твоя теория? — настаивал Дайер.
Следователь хитро улыбнулся.
— Я все еще корплю над ней, святой отец. Мое подсознание собирает ее по кусочкам и отшлифовывает.
Дайер отвернулся и тяжело опустил голову на подушки.
— Как я измучился, — вздохнул он и уставился в темный экран неисправного телевизора.
— Тогда еще один намек, — не унимался Киндерман.
— Когда же починят эту дурацкую штуковину?
— Перестань язвить в мой адрес и выслушай намек. Дайер откровенно зевнул.
— Кстати, это из твоего Евангелия, — продолжал Киндерман. — То, как ты поступаешь со слабым, так ты поступаешь со Мной, — перефразировал он.