Роберт Блох – Чучело белки (страница 29)

— Какой ужас! — Лайла содрогнулась.

— Судя по тому, что мне рассказали, их смерть была ужасна. Жертва отравления стрихнином долго корчится в страшных судорогах и конвульсиях, все это время оставаясь в полном сознании. Смерть обычно наступает от асфиксии, вызванной затвердением грудных мышц. Норман, по-видимому, наблюдал за тем, как умирали его мать и будущий отчим, и не выдержал.

Доктор Штайнер считает, что психический срыв произошел, когда Норман писал якобы предсмертную записку. Изготовить ее он решил заранее, поскольку в совершенстве владел почерком матери. Он даже изобрел вполне сносный мотив для их самоубийства: байку о беременности матери и о прежней семье Консадайна на западном побережье, где его знали под другим именем. Доктор Штайнер говорит, что стиль записки должен был сразу возбудить подозрения полиции, но никто ничего не заметил. И никто не понял, что, в действительности, произошло с Норманом после того, как он кончил писать и позвонил шерифу.

В то время все считали, что он впал в истерическое состояние, вызванное страшным шоком. Никто даже не подозревал, что пока Норман писал эту записку, он изменился. Осознав, что уже ничего не поправить, он вдруг обнаружил, что не в силах примириться с потерей матери. И, выводя строчки, адресованные самому себе, он, в буквальном смысле слова, изменил свое сознание. Норман — или часть его — стал собственной матерью.

Доктор Штайнер утверждает, что подобное происходит куда чаще, чем принято считать, а особенно большая опасность грозит людям, чья психика и раньше не отличалась стабильностью, как в случае с Норманом Бейтсом. Обрушившееся на него горе запустило цепную реакцию. Однако окружающие ожидали от него проявлений скорби, и поэтому никому даже не пришло в голову что-то заподозрить. К тому времени, как Нормана выпустили из больницы, и его мать, и Джо Консадайн давно покоились в земле.

— А потом он ее выкопал? — Лайла нахмурилась.

— Судя по всему, это произошло не позднее, чем через несколько месяцев. Бейтс увлекался таксидермией и поэтому хорошо знал, что делать.

— Но я все-таки не понимаю. Если он считал себя собственной матерью, то каким образом…

— Все не так просто. По словам Штайнера, к этому моменту Бейтса уже следовало считать расщепленной личностью по меньшей мере с тремя основными компонентами. В нем продолжал жить Норман, маленький мальчик, остро нуждавшийся в своей матери и ненавидевший всех, пытавшихся встать между ними. Вторым компонентом была Норма — мать, смерть которой необходимо было предотвратить. Третью составляющую условно можно назвать нормальной — это взрослый Норман Бейтс, которому приходилось вести повседневную жизнь и скрывать от внешнего мира существование остальных субличностей. Вполне естественно, они не были строго разграничены, а многие элементы являлись общими для двух или даже для всех трех составляющих. Доктор Штайнер назвал эту противоестественную смесь “Нечестивой Троицей”.

Тем не менее, взрослый Норман Бейтс сумел в достаточной мере сохранить контроль над своим поведением и был выписан из больницы. Он вернулся домой и снова начал работать в мотеле, однако нагрузка на его психику непрерывно возрастала. Тяжелее всего Бейтс — нормальный — переносил личную ответственность за смерть матери. Ему уже мало было сохранять в неприкосновенности ее комнату, теперь он хотел сохранить саму мать — физически, — чтобы иллюзия ее присутствия во плоти помогла ему преодолеть комплекс вины.

Поэтому он и вернул мать в дом — реально выкопал из могилы, сообщив ей некое жуткое подобие жизни. Каждый вечер он укладывал ее в постель, а по утрам одевал и спускал в гостиную. Совершенно естественно, он скрывал это от посторонних, и притом весьма удачно. Арбогаст, подъезжая к мотелю, заметил женскую фигуру у окна, но это случилось впервые за долгие годы.

— Выходит, это вовсе не “дом ужасов”, — тихо сказала Лайла. — На самом деле, ужасы таились в голове у Нормана.

— Штайнер говорит, что поведение Бейтса сильно напоминает общение чревовещателя со своим манекеном. По-видимому, мать и мальчик Норман часто разговаривали друг с другом, вели самые настоящие беседы. А взрослому Норману оставалось только каким-то образом рационализировать ситуацию. Он успешно скрывал свое помешательство от окружающих, но, кто знает, что он воображал на самом деле? Он увлекался оккультизмом и метафизикой и, возможно, верил в спиритизм не менее твердо, чем в чудодейственную сохраняющую силу таксидермии. К тому же, он не мог уничтожить или отторгнуть остальные компоненты своей личности, не отторгая и не уничтожая самого себя. Ему приходилось вести три жизни одновременно.

И, самое удивительное, это ему вполне удавалось, пока…

Сэм умолк, но Лайла закончила фразу за него:

— Пока не появилась Мэри. Ее приезд что-то разладил, и он убил ее.

— Это сделала мать, — сказал Сэм. — Твою сестру убила Норма. Невозможно в деталях восстановить картину случившегося, но доктор Штайнер уверен, что личность матери становилась доминирующей в кризисных ситуациях. В тот день Норман напился до бесчувствия, и его действиями начала управлять она. Он переоделся в ее платье — полностью утратив волю и память, конечно, — а когда все было кончено, спрятал ее чучело и уничтожил улики, поскольку считал, что настоящий убийца — его мать, защищать которую — его сыновний долг.

— Значит, Штайнер уверен, что Бейтс невменяем?

— Боюсь, что да. Он собирается рекомендовать, чтобы Нормана поместили в государственную психиатрическую клинику. Возможно, на весь остаток жизни.

— То есть, суда не будет?

— Именно к этому я и веду. Да, никакого суда не будет, — Сэм тяжело вздохнул. — Я понимаю, что это значит для тебя…

— Я рада, — медленно сказала Лайла. — Так лучше. Как странно все вышло: мы даже не догадывались об истине — просто тыкались в разные стороны, как слепые котята. Если мы что-то и сделали правильно, то по неправильным причинам. А теперь я не могу даже ненавидеть Бейтса. Он пострадал больше, чем все остальные. В каком-то смысле, я даже в состоянии его понять. В каждом из нас таится куда больше зерен безумия, чем ему хотелось бы думать.

Сэм поднялся на ноги, и Лайла проводила его до двери.

— Как бы то ни было, все кончено, — сказала она, — и я попытаюсь забыть. Обо всем, что произошло.

— Обо всем? — тихо спросил Сэм. Но при этом он не посмотрел на нее.

И этим все закончилось.

Или почти закончилось.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Настоящий конец, тихий и будничный, наступил в небольшой комнатке с зарешеченными окнами, в которой до этого так долго раздавались, сменяя друг друга, три голоса — мужской, женский и детский.

В свое время они родились в результате процесса расщепления, а теперь, почти чудесным образом, произошел их гармоничный синтез.

И остался единственный голос. И так было правильней, ведь в комнате находился всего один человек. И всегда был один.

Теперь она знала это.

Знала и была рада.

Насколько же лучше ей стало, когда она вновь ощутила себя полноценной личностью — той, которой являлась на самом деле. Приятно было снова почувствовать себя уверенной в своих силах, мудрой, безмятежно спокойной.

О прошлом она вспоминала, как о дурном сне. И это был кошмарный сон, населенный тенями.

Одной из теней был нехороший мальчик, который убил ее любимого и пытался отравить ее саму. Где-то в глубинах сна затерялась страшная тяжесть, навалившаяся на грудь, и дыхание, которое никак не могло вырваться из готовых лопнуть легких, и руки, в кровь раздирающие горло, и посиневшие лица. И в этом же сне ей привиделось кладбище, разрытая земля, оторванная крышка гроба. А затем первый взгляд на тело, лежавшее внутри. Но оно, конечно, не было трупом. Мертвым, в действительности, был сам нехороший мальчик, и так и должно было быть.

А еще в ее сон замешался нехороший мужчина, и он тоже был убийцей. Он подглядывал через дырочку в чужую ванную, и пил вино, и читал гадкие книжки, и верил во всякую ересь. Однако ужаснее всего, конечно, было то, что он убил двух ни в чем не повинных людей: молодую девушку с красивой грудью и мужчину в серой стетсоновской шляпе. Она знала эти подробности, потому что оба раза присутствовала на месте преступления. Но она лишь находилась рядом и все видела.

Нехороший мужчина и совершил два жестоких убийства, а потом попытался свалить вину на нее.

«Их убила мама». Так он оправдывался, этот мужчина, но он говорил неправду.

Каким образом она смогла бы убить их, если она только смотрела — если она не могла даже шевельнуться, потому что ей приходилось притворяться чучелом? Безобидным чучелом, не способным причинить вред кому бы то ни было. И которому тоже нельзя повредить. Которое могло лишь существовать — до бесконечности.

Она знала, что никто не поверит нехорошему мужчине, а теперь он тоже умер. И нехороший мужчина, и нехороший мальчик были мертвы, или, может быть, оба они были лишь призраками, тенями из ее дурного сна. А сон закончился и больше никогда не повторится.

Осталась лишь она одна, и она была собой.

А быть самим собой и означает быть нормальным, правильно?

Хотя, может быть, ей следовало продолжать притворяться чучелом. Для верности. Неподвижно замереть, как та белка. Просто сидеть в этой крохотной комнатке и ни в коем случае не шевелиться.