Роберт Блох – Чучело белки (страница 13)
Впервые за весь вечер Арбогаст улыбнулся. Его улыбка не составила бы конкуренции Моне Лизе, но, все же, это была улыбка.
— Я вам верю, — сказал он. — Прошу прощения за бесцеремонность, с которой мне пришлось действовать, но я должен был убедиться, — он кивнул Лайле. — Мы найдем вашу сестру. Не волнуйтесь.
И он вышел. Задолго до того, как за ним закрылась дверь магазина, Лайла рыдала на плече у Сэма. Ее голос, когда она заговорила, был похож на стон:
— Сэм, я боюсь. С Мэри что-то случилось — я уверена!
— Все будет хорошо, — сказал он, удивляясь, что не может найти лучших слов. И почему нужные слова всегда куда-то девались, когда требовалось помочь испуганным, пораженным горем, одиноким? — Все будет хорошо, верь мне.
Неожиданно она отстранилась, сделала шаг назад и посмотрела на него полными слез расширенными глазами.
— Почему я должна верить тебе, Сэм? — негромко спросила она. — Ты знаешь еще что-то? Что-то такое, о чем не сказал детективу? Сэм, Мэри
Он покачал головой.
— Нет, не знал. И тебе придется поверить мне на слово. Как мне приходится верить тебе.
Она отвернулась к стене.
— Наверное, ты прав, — сказала она. — Мэри
— Не мучай себя, — перебил Сэм. — Сейчас тебе надо немного поесть и хорошенько отдохнуть. Завтра все уже не будет казаться таким мрачным.
— Ты
— Да, правда.
Это был первый случай в его жизни, когда он сознательно солгал женщине.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Пятница перешла в субботу, и для Сэма наступило время тревожного ожидания.
Около десяти часов он позвонил Лайле, которая уже встала и успела позавтракать. Арбогаста в гостинице не оказалось — видимо, он отправился на поиски спозаранку. Однако в вестибюле он оставил записку для Лайлы, в которой сообщал, что позвонит среди дня.
— Может, придешь сюда, и посидим вместе? — предложил Сэм Лайле по телефону. — Какой смысл ждать неизвестно чего в одиночестве? Мы можем пообедать, а потом сходим и проверим, не звонил ли Арбогаст. Или, еще лучше: я договорюсь с телефонным оператором в гостинице, чтобы он переключал все твои звонки на магазин.
Лайла согласилась, чем немало успокоила Сэма. Он не хотел, чтобы в этот день она оставалась одна. Слишком просто ей было измучить себя понапрасну, беспокоясь о Мэри. Видит Бог, хватало и того, что он сам промучился всю ночь.
Он, как мог, пытался не принимать всерьез версию Арбогаста, но все же был вынужден признать, что она вполне логична. После того, как Мэри завладела деньгами, она наверняка собиралась приехать к нему. То есть, в том случае, если она
Это-то и было хуже всего: представлять себе Мэри в роли воровки. Она была не такая — все, что Сэм знал о ней, противоречило этому чудовищному предположению.
Но, с другой стороны, а много ли он, в действительности, о ней знал? Не далее как вчера вечером он пришел к выводу, что очень плохо понимает свою невесту. Господи, да он знал ее так мало, что при плохом освещении умудрился перепутать с незнакомой девушкой.
Забавно, подумал он, как самоуверенно мы считаем, будто знаем о человеке абсолютно все, и лишь потому, что часто встречаемся с ним или испытываем к нему какие-то чувства. За примерами не нужно было ходить далеко: их вполне хватало в его родном городке. Чего стоил старый Томкинс, смотритель больниц и большая шишка в Ротари-клубе, который сбежал от жены и детей с шестнадцатилетней девочкой? Кто бы раньше мог подумать, что он способен на такое? Или что Майкл Фишер, главный фейрвейлский пьянчуга и картежник, после смерти оставит все свои деньги пресвитерианскому Дому сирот? Боб Саммерфильд проработал в магазине целый год, прежде чем Сэм узнал, что в армии тот получил срок — да еще по восьмой статье: за то, что едва не вышиб мозги своему капеллану рукояткой пистолета. Теперь, конечно, с Бобом все было в порядке — более тихого и приятного человека и за сто лет не сыщешь. Однако в армии он тоже был тихим и приятным — пока не принялся лупить священника по голове. Добродушные старые дамы приканчивали своих мужей, прожив с ними в счастливом браке лет по двадцать; забитые банковские служащие вдруг — ни с того, ни с сего — растрачивали казенные деньги. Вроде бы и знаешь человека, но попробуй угадай, что от него ожидать.
Так что, возможно, Мэри и украла эти деньги. Может быть, она слишком устала ждать, пока он расплатится со своими долгами, и оказалась бессильной перед искушением. Может быть, она хотела привезти деньги ему, придумав какую-нибудь историю, чтобы он согласился их принять. Или даже надеялась, что он не погнушается и ворованными деньгами. Он должен был честно признать и такую возможность — очень даже вероятную.
Однако, сделав это допущение, он оказывался лицом к лицу со следующим вопросом: почему Мэри не приехала? Куда еще она могла направиться, выехав за пределы Талзы?
Ступив на этот скользкий путь, признав, что он, на самом деле, не имел ни малейшего понятия о том, что творилось в голове у Мэри, Сэм должен был принять и неизбежность малоутешительного вывода:
Послушать его, с горьким юмором подумал Сэм, и можно решить, что он составляет уголовное дело. Или историю болезни. Раз уж фантазия завела его так далеко, ему придется признать и еще тысячу и одно возможное объяснение. Мэри могла попасть в аварию, как опасалась Лайла; или согласилась подвезти попутчика, а тот…
Тут Сэм оборвал свои рассуждения. Он не мог позволить себе довести их до конца. Ему было достаточно тяжело и без того, чтобы скрывать свои мрачные догадки от Лайлы. Его задачей было подбодрить ее. И оставался еще, пусть призрачный, но все же шанс, что Арбогасту удастся что-то выяснить. В противном случае он — Сэм Лумис — сам пойдет в полицию. Тогда — и только тогда — он позволит себе подозревать худшее.
А он еще сетовал на то, что ему трудно понять других людей — о чем тут говорить, если он плохо знал самого себя! Разве мог он раньше предположить, что так быстро разуверится в Мэри и начнет подозревать ее? А ведь именно это и произошло! Это было несправедливо по отношению к ней. Самое меньшее, что он мог сделать — хотя бы частично искупая вину, — это не делиться своими подозрениями с ее сестрой.
Если, конечно, та не пришла к таким же выводам самостоятельно.
Впрочем, в это утро Лайла, одетая в светлый нарядный костюм, выглядела гораздо бодрее. В магазин она вошла легкой пружинящей походкой.
Сэм познакомил девушку с Бобом Саммерфильдом, а затем повел обедать. Как и следовало ожидать, Лайла начала строить догадки о том, что могло случиться с Мэри, и о том, чем был занят Арбогаст. Сэм отвечал короткими фразами, стараясь, чтобы и сами слова и их тон были как можно спокойней. Поев, они зашли в гостиницу и договорились, чтобы все звонки Арбогаста переключали на телефонный номер Сэма.
Затем они вернулись в магазин. Торговля шла не слишком оживленно для субботы, и поэтому Сэм мог без ущерба для дела подолгу сидеть в подсобке, беседуя с девушкой. Покупателей обслуживал Саммерфильд, и Сэму лишь изредка приходилось вставать за прилавок.
Лайла, казалось, была совершенно спокойна и забыла о недобрых предчувствиях. Она включила радио, поймала симфоническую программу в УКВ-диапазоне и слушала с очевидным удовольствием. Сэм застал ее за этим занятием после одного из своих выходов в торговый зал.
— «Концерт для оркестра» Бартока, кажется? — сказал он.
Она подняла голову и улыбнулась.
— Да. Ты хорошо знаешь музыку. Никогда бы этого о тебе не подумала.
— А что в этом странного? Мы ведь живем в эпоху стереопроигрывателей и прочих чудес звуковоспроизведения. Если человек живет в маленьком городе, это вовсе не значит, что ему не может нравиться музыка, книги, искусство. К тому же, за прилавком часто выдаются свободные минутки.
Она потеребила воротничок блузки.
— Наверное, я не так выразилась. Странно не то, что тебя интересуют такие вещи, а то, что при этом ты держишь скобяной магазин. Одно как-то не соответствует другому.
— Не вижу ничего плохого в скобяном товаре.
— Я не это имела в виду. Просто такая торговля кажется мне, ну… прозой жизни, что ли.
Сэм сел за стол. Потом вдруг наклонился и поднял с пола какой-то предмет. Что-то миниатюрное, заостренное и блестящее.
— Проза, — повторил он. — Возможно. А может быть, это зависит от того, с какой стороны посмотреть. Вот, к примеру: что я сейчас держу в руке?
— Гвоздь?
— Правильно. Обычный гвоздь. Я продаю их на фунты. Сотни фунтов в год. Отец тоже их продавал. Думаю, с тех пор, как открылся магазин, тут было продано тонн десять гвоздей. Всех мыслимых длин и диаметров, но самых обыкновенных гвоздей. Однако ни в одном из них нет ничего прозаического. По крайней мере, если вдуматься.
— Потому что каждый такой гвоздь имеет свое предназначение. Знаешь что? Может быть, добрая половина домов в Фейрвейле держится на гвоздях, купленных здесь. Наверное, это немного глупо, но иногда, когда я иду по улице и смотрю на дома, мне становится приятно, что я помогал строить их. Инструментами, которые я продал, обтесывали и шлифовали доски. Я поставляю краску, которой их красили, и кисти, которыми её наносили, и двери, и ставни, и оконные стекла… — он умолк, смущенно улыбаясь. — Что-то я разошелся не в меру. Но в основном-то я прав — в самом главном. Все, что я продаю, нужно людям, потому что служит реальному делу — удовлетворяет потребности, которые составляют часть настоящей, не выдуманной кем-то жизни. Даже один единственный гвоздь — вроде этого — служит вполне определенной цели. Если вбить его в правильно выбранное место, можно не сомневаться, что он будет выполнять свою функцию лет сто, если не больше. Мы с тобой умрем, а гвоздь останется.