Роберт Артур – Рассказы (страница 30)
— Смотри, что сейчас будет, — прошептал он.
Бармен недоуменно пожал плечами и продолжил вытирать стаканы и кружки. Неожиданно коротышка громко вскрикнул и начал неуклюже скакать, пытаясь потушить огонь.
Прадли расхохотался и вновь посмотрел на бармена, ожидая похвалы.
— Сукин сын! — завопила жертва розыгрыша и, широко размахнувшись, ударила репортера в челюсть.
Такого поворота Клайв Прадли никак не ожидал. Он не успел увернуться и отлетел в сторону. Повалив несколько стульев, со страшным грохотом рухнул на пол, ударился шеей о железный брус и затих. Перед тем как упасть в черный бездонный колодец, Клайв услышал неприятный хруст и успел догадаться, что это была его голова.
Бармен опустился на колени и пощупал пульс.
— Он мертв, — пробормотал он, выпрямляясь. — По-моему, мертвее не бывает.
— Мертв, Майк? — перепугался противник Прадли. — Но я ведь только заехал ему по челюсти. Ишь, подшутить надо мной вздумал, гад! Это был несчастный случай…
— Конечно, Коротышка, конечно, — невесело ухмыльнулся бармен. — Это был несчастный случай. Но у меня уже были крупные неприятности с полицией. Если кто-то окочурится у меня в баре, мне конец.
— Да, неприятности никому не нужны, — согласился Коротышка. — Что будем делать?
— Кажется, у меня есть неплохая идея. Давай отвезем его в порт. Пусть фараоны думают, что его грабанули… — Он быстренько переложил содержимое карманов Прадли себе в карманы. — Нужно, чтобы они как можно дольше устанавливали его личность.
— Молодец, Майк! — похвалил толстяк. — Я всегда говорил, что голова у тебя варит как надо!
Держа репортера, как пьяного, под руки, они вынесли его через заднюю дверь и потащили к машине. Голова Прадли болталась из стороны в сторону.
Внезапно репортер пришел в себя. Он еще никогда не испытывал подобных ощущений. Клайв знал, что жив, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он не мог даже открыть глаза. «Моя шея!» — подумал он. Что-то случилось с шеей, когда он упал. Неужели он опять повредил тот же самый позвонок, что в детстве, во время баскетбольного матча в школе? Тогда доктора боялись, что его парализует, но все, к счастью, обошлось. Сейчас дело наверняка обстоит намного хуже. Он вспомнил хруст и испуганно подумал, что это хрустнул позвонок…
— Забирай его, — услышал Прадли доносившийся издалека чей-то голос. Голос был таким тихим, что он с трудом мог разобрать слова. — Мы нашли этого парня в доках. Его здорово отделали, на нем живого места нет. Скорее всего — ограбление. Доктор сказал, что пульс отсутствует, и велел везти к тебе. Устрой его поудобнее в своей «гостинице». Завтра вскрытие…
Голоса стихли, и Прадли почувствовал, что его опять поднимают. Он вновь услышал какой-то щелчок и неожиданно понял, что может открыть глаза. Однако способность двигаться не вернулась, он по-прежнему был беспомощен и не мог пошевелиться.
Клайв открыл глаза и удивился, увидев знакомую комнату. Его привезли в полицейский морг, куда он спускался два-три часа назад.
— Буч! — прошептал он. — Буч Гендерсон!
Старик в это время привязывал к его ноге бирку и ничего не услышал.
— Буч! — громче повторил репортер. — Буч, я жив…
Гендерсон вздрогнул и внимательно посмотрел на Прадли.
— Буч, это я, Клайв Прадли, — прошептал он. — Я жив! Срочно вызови доктора!
— Мистер Прадли… — изумленно пробормотал старик и нагнулся, чтобы исключить ошибку.
Прадли с трудом ворочал языком. Он и не подозревал, что слова могут даваться с таким трудом.
— Ничего, Буч, главное, что я жив, — кое-как пробормотал он. — Вытащи меня отсюда и позови доктора.
Буч Гендерсон нахмурился. Он явно колебался, не зная, как поступить. Вместо того чтобы броситься за доктором, старик взял сложенную простыню и зачем-то развернул ее.
— Мистер Прадли, я же вас предупреждал — больше никаких розыгрышей! — строго, но без злобы проговорил старый сторож. — Одной шутки для сегодняшней ночи вполне достаточно. Сержант не простит мне… Нет, мистер Прадли, две шутки — это явный перебор.
С этими словами Буч Гендерсон накрыл Прадли простыней и задвинул двенадцатый ящик на место. Потом он закрыл дверцу и неторопливо вернулся в свою каморку. Негромко покряхтывая, Буч сел за стол, уставился на стену и принялся терпеливо ждать окончания смены.
Соседи
— Ну, — спросил Эд, — как там наша новая соседка?
Эвелина смотрела на вязание, лежащее на коленях.
— Нормально, — ответила она.
— Я говорил с ней перед обедом во дворе. Оказывается, они жили в Калифорнии. Она произвела на меня впечатление милой и простой женщины.
— А! они приехали из Калифорнии?
— Интересно, правда?
— Ну да.
— Вот и компания для тебя. Это позволит тебе меньше заниматься собой, — настаивал он.
— Я редко ее вижу… Иногда случается поговорить, когда она развешивает на веревке белье.
— Тебе это полезно, — горячо произнес он. Лицо его стало внимательным, как у врача на осмотре.
Эвелина вернулась к своей работе, и спицы снова начали позвякивать.
Вязание было чем-то вроде лекарства, предписанного ей.
— Она вешает белье так, будто вымещает гнев на своей стирке. Она прицепляет прищепки к рубашкам, словно наносит им удар ножом.
— Эви! — голос Эда был недовольным.
— Это правда, — упорствовала Эвелина. — Возможно, потому что рубашек чересчур много. Четырнадцать штук. По две на день. Может, ее муж маньяк чистой рубашки.
Эд смял, опуская, свою газету.
— Эви, — сказал он, — не нужно заставлять работать свое воображение. Не надо выискивать мании и фобии у других. Это вредно для здоровья. Я надеялся, для тебя будет достаточно прошлогоднего курса обследований и психоанализа после твоей нервной депрессии.
Эви думала о веревке, на которой хлопало белье, когда соседка развешивала его с необъяснимой свирепостью.
— Быть может, она устает, стирая и гладя по стольку рубашек каждую неделю, — сказала она. — Может, ее уже тошнит. Возможно, именно поэтому у нее такой вид, словно она протыкает их насквозь бельевыми щипцами.
— Послушай, Эви, ты уже почти поправилась, — Эд старался оставаться спокойным. — Ты не имеешь права распускать свой воображение по поводу самых нормальных вещей. Это нездорово. У тебя снова будет срыв.
— Извини меня, Эд, — она опять взялась за вязание. — Я больше никогда не буду ничего воображать.
— Вот и хорошо, — вздохнул Эд с облегчением. — Сказала она тебе, чем занимается ее муж?
— Он торговый представитель, — ответила Эвелина, позвякивая спицами. — Он продает режущие товары в рестораны… ножи, топоры, шинковки…
— Ну вот, мы и добрались до причины, — заметил Эд. — Торговые представители должны выглядеть безупречно. Поэтому он и меняет рубашки так часто.
— В самом деле? — Эвелина изучала свитер. Серая шерсть не имела ничего бодрящего. И она решила чем-нибудь оживить ее, маленьким орнаментом — красным, вероятно. — Ты его видел?
— Нет, — Эд снял и протер очки. — А ты?
— Каждое утро вижу. Он отправляется на работу чуть позже тебя. Он оставляет машину в аллее, перед окном нашей кухни. Появляется, когда я мою посуду после завтрака.
Эд полистал газету и остановился на спортивной рубрике.
— Как он выглядит?
— Очень высокий и тонкий, как лезвие ножа. Носит всегда серое. Он наводит меня на мысль о серой змее.
— Эви! — голос Эда прозвучал раздраженно. — Перестань говорить глупости.
— Хорошо. — Она поднялась. — Я иду спать.
В спальне она на мгновение задержалась перед окном. В соседнем доме виднелся свет; оранжевая полоса между прикрытыми шторами в оконном проеме образовывала продолговатый разрез в ночи. Она легла, приняла таблетку нембутала и заснула.
Каждое утро, поверх мыльной пены над раковиной с грязной посудой, она видела соседа; длинными шагами он направлялся к машине и усаживался возле ящика с образцами своих товаров. Он был худощав, черты его лица заострялись, как ножи, которые он продавал, глаза глубоко западали в орбитах. Машина трогалась с места и, проскрежетав по гравию, уезжала.