Роберт Абернати – Заложники будущего (страница 4)

Кал разразился отчаянным, нечленораздельным лепетом протеста. По мановению руки Швинцога охранники приблизились к нему. Герра доктора оттащили в сторону, он что-то неразборчиво кричал о слепоте филистимлян и тысячелетнем Гитлере.

– Что касается вас двоих, – Швинцог посмотрел на Мэннинга и Дугана со странной сосредоточенностью, – то, поскольку вы признали американское гражданство, ваше наказание ограничивается немедленной депортацией – обратно в Америку.

Они были ошеломлены больше, чем если бы он сказал, что их казнят за то, что они не носят монокли.

Когда охранники окружили их, Швинцог поднял руку, его лицо украсила насмешливая ухмылка.

– И еще одно. Вам будет интересно узнать, что налет на экспериментальную станцию в Шварцвальде не достиг своей цели: разрушенное здание было малозначительным складом. Настоящий перерабатывающий завод находится вовсе не здесь. Проект, о котором ваша организация, похоже, так хорошо осведомлена, продолжает осуществляться в прежнем режиме и будет завершен в течение недели. Вы можете передать сообщение в Америку: "Осталось жить одну неделю".

III

Во время полета на самолете до Гамбурга у них было мало возможностей обменяться впечатлениями или теориями; они постоянно находились под пристальным наблюдением двух невыразительных мужчин, которые сидели, не мигая, засунув руки в карманы своих штатских пиджаков.

Не лучше обстояло дело и после этого: в Гамбурге их сторожевые псы передали их другой паре, по всей видимости, из того же самого отряда. Один из первой пары лаконично сообщил: "Два американских шпиона. Будут освобождены в Нойберсдорфе по приказу гестаполяйтера Швинцога". И вот новые охранники уже провожали Мэннинга и Дугана на борт большой трансатлантической ракеты.

Именно с борта ракеты над Гамбургом они впервые по-настоящему увидели мегаполис XXI века. Только с высоты двадцати миль можно было оценить его – огромный город, в котором прямолинейные магистрали соединяли бесчисленные, похожие на деревни, центры, разбросанные среди мягкой зелени парков и лесных массивов, покрывавшие широкую равнину в устье Эльбы и простиравшиеся на восток, чтобы соединиться с Любеком у основания Датского полуострова. Пока они завороженно наблюдали за этим из иллюминаторов, сказочный город скрылся в тумане и вечерней тени, а ракета уверенно и почти беззвучно поднялась в тонкие слои стратосферы, и солнце взошло на западе раньше обычного.

Мэннинг стал исподтишка изучать немцев, заполнивших места в кабине. Большинство из них были гражданскими; у них были сдержанные озабоченные лица пассажиров пригородного поезда, и они не обращали внимания ни на чудеса своего века, ни на уникальность машины, которая так стремительно и уверенно несла их через океан. Они не походили на Herrenvolk14. То тут, то там виднелись цветные и латунные отблески мундиров, а вместе с ними – безвкусное высокомерие, подсознательное стремление доминировать и производить впечатление, направленное на серых гражданских лиц и более всего, как заметил Мэннинг, на полдюжины неприметных женщин в этом отсеке.

Неужели эти люди завоевали весь мир и вознесли себя на его вершину?

И если да, то что они сделали с остальным миром? Например, с Америкой – немецкой колонией, как отметил Швинцог… Побежденная, порабощенная…

Затем Мэннинг вспомнил, что своими глазами видел свидетельства того, что Америка все-таки не полностью побеждена, даже спустя сто лет; что кто-то, каким-то образом, все еще продолжает бороться. Сердце его радостно забилось.

Он впервые обратился к одному из охранников:

– Куда мы направляемся?

– Нойберсдорф, – отрывисто ответил тот. Он взглянул на часы и, не дожидаясь дальнейших объяснений, наклонился вперед и покрутил ручку под иллюминатором рядом с ними; отраженная в нем картина сместилась и повернулась прямо вперед, и они увидели береговую линию, которая появилась на западе и стремительно приближалась. Там был большой остров и залив, а в самой узкой точке последнего концентрировалась дымка города, почти такого же огромного, как Гамбург этого времени, но темного и сумбурного под полуденным солнцем, лишенного упорядоченной просторности немецкого морского порта.

– Эй! – воскликнул Дуган. – Это же Нью-Йорк!

Гестаповец посмотрел на него с молчаливым презрением.

– Так и есть… или было, – горестно добавил Мэннинг.

Когда ракета приблизилась, они увидели, что большая часть города лежит в руинах. В частности, в центре города виднелась неутешительная панорама разрушений, пустые окна в стенах, стоящих или упавших, и целые поля разбитых блоков и обломков, свидетельствующие о колоссальном разрушении и еще большем запустении. Что-то опрокинуло стоявшие здесь башни, и никто не пришел убрать их обломки.

Мэннинг отвернулся от иллюминатора. Позже ему наверняка будет интересно узнать больше о том, что означало для Америки немецкое владычество, а пока что болезненное чувство в желудке подсказывало ему, что он увидел достаточно.

Однако на Лонг-Айленде, где причалил корабль, не было видно запустения Нью-Йорка; на месте Бруклина находилось немецкое поселение, и там стояли добротные дома, широкие зеленые лужайки и деревья, гладко вымощенные улицы, по которым с шепотом электромоторов двигался сверкающий транспорт.

Этот последний форпост расы господ они осмотрели лишь мельком, пока их везли в машине с шофером, встретившей ракету; их путь лежал через реку, где выветрившиеся отвалы карикатурно изображали линию горизонта Манхэттена. Охранники с пулеметами пропустили их на узкий пролет, заменивший исчезнувший мост Трайборо, и через пять минут машина остановилась на американском берегу. Она стояла с работающим мотором, и один из гестаповцев приказал:

– Выходите.

Мэннинг и Дуган вышли, чувствуя оцепенение в душе и теле, и посмотрели на набережную. С воздуха не было видно ничего, кроме колоссальных руин некогда величайшего города мира; но вблизи можно было разглядеть то, что было гораздо хуже, – жилища его нынешних обитателей, пробивавшиеся среди обломков, как трава сквозь трещины в тротуарах. Дома были меньше, чем крестьянские хижины, построенные из камня, бетонных обломков и гниющих пиломатериалов, иногда прислоненные к уцелевшей стене разрушенного здания.

На некотором расстоянии от них собралась небольшая толпа и стояла, безучастно наблюдая за суетой вокруг сверкающего автомобиля, проехавшего по охраняемому мосту. Другие выглядывали из дверей ближайших хижин. Все они были оборванными и грязными, а на их лицах читалась тупая покорность от сознания собственной неполноценности.

Это были американские уроженцы Нойберсдорфа, который раньше был Нью-Йорком, Соединенные Штаты Америки – magni nominis umbra15… Мэннинг с приливом ужаса и жалости задался вопросом, что заставляет их копошиться здесь и строить свои норы на окраине опустевшего города, откуда они могли смотреть за воду и лицезреть обители немецкой гордости, власти и роскоши – просто ли зависть или необходимость питать неизбывную ненависть? Пустые лица зрителей не давали ответа.

Хлопнула дверца машины. Машина развернулась и с урчанием понеслась по мостовой.

Дуган посмотрел ей вслед и негромко сказал:

– Какого черта!

И поскольку Мэннинг не ответил, добавил:

– Ну, Рэй, и что теперь?

Тот провел рукой по лбу.

– Не знаю. Но, наверное, нам лучше начать искать людей-невидимок.

– Отлично, – сказал Дуган. – Когда увижу, крикну.

Мэннинг посмотрел на оборванную толпу, наблюдавшую за их прибытием; она уже начала потихоньку расходиться, теряя интерес. Большая часть одежды двух солдат была им возвращена, но без таких предметов, как гамаши и стальные шлемы, их военная одежда 1945 года выглядела совсем не по-военному и непримечательно.

– Нет смысла торчать здесь, – сказал Мэннинг.

Они двинулись в путь, свернув на узкую улочку, петлявшую среди развалин. Затем Мэннинг заговорил негромким голосом.

– Если я не ошибаюсь, за нами следят и наблюдают. Очевидно, немцы приняли нас за кого-то другого, и переправили они нас не по доброте душевной, как своих послов. Они думают, что мы принадлежим к американскому подполью, и то, что мы сейчас будем делать, – по их мнению, – приведет их к нему. Не удивлюсь, если…

Он вытащил из кармана своей полевой куртки руку с небольшой пачкой бумажных денег. Она была маркирована печатью Ausland16.

– Они даже подкинули нам долю, чтобы мы без проблем добрались до штаб-квартиры подполья – с отрядом головорезов по пятам.

– Ну, по крайней мере, мы наконец-то сможем поесть. И, наверное, мы получим возможность бродить по округе с таким же невежественным видом, как и у других, и устраивать им "гусиную охоту". Похоже, это будет адская жизнь, – хмуро добавил Дуган к своему описанию.

– И у тебя, и у меня. Рано или поздно нам придется связаться с теми, кто до сих пор продолжает участвовать в борьбе. Потому что война все еще продолжается, несмотря на все это.

Он не сделал ни единого жеста, и Дуган понял, что он имел в виду нечто большее, чем разрушенные здания вокруг них – сломленный взгляд, который они оба видели в глазах людей.

– Конечно, мы должны это сделать, – яростно сказал Дуган. – Но как?

Мэннинг пожал плечами. Их шаги отдавались эхом, затихали и снова отдавались на пустынной улице, которая здесь, в самом центре разрушений, представляла собой не более чем туннель между покосившимися стенами, где тонны каменной кладки все еще висели в перекошенных стальных каркасах. Сзади до них донеслось гулкое эхо, и они услышали звук других шагов. За ними следили, это точно.