Роберт А. Дженсен – Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф (страница 4)

Я всегда памятую о судьбе Айрис Чан, автора выдающейся книги «Изнасилование Нанкина» о зверствах японцев в оккупированном Китае во время Второй мировой войны. К сожалению, она покончила с собой, и многие считают, что отчасти к этому ее подтолкнули работа в архивах и беседы с очевидцами в процессе работы над книгой. Зверства и массовое уничтожение людей, которые описаны в книге, сопоставимы с нацистскими лагерями смерти в Европе. Именно поэтому моя миссия состоит в том, чтобы сосредоточиться на живых, помогать тем, кому я способен помочь, и не задерживаться на том, что я не могу изменить.

Когда у меня плохое настроение или выдается тяжелый день, я совершаю велосипедные или гребные прогулки. По своей природе я активный человек и потому обычно справляюсь со своими переживаниями именно так. Физические нагрузки и эндорфины – мое наслаждение, отлично помогающие успокоиться. Но это исключительно мой способ.

Меня также спрашивают, какие личные вещи я нахожу в карманах. Всё очень просто. Загляните в свои собственные, и вам всё станет понятно. Подавляющему большинству людей неизвестно, когда случится трагедия.

Не всегда видеть смерть – самое трудное в моей работе. Так должно быть, но часто это связано с бюрократией и реакцией властей. Во время операции в Оклахоме я получал массу звонков из Вашингтона. Как я писал выше, меры реагирования находились в ведении федерального правительства, но очень многое зависело и от властей штата. Если мы занимались извлечением тел, то их идентификацией руководил главный судмедэксперт штата доктор Фред Джордан. Как‑то раз мне сообщили, что командующий Национальной гвардией Оклахомы выслал целую команду переговорить со мной о ходе операции. Ко мне приехали два бригадных генерала и несколько полковников. Они взяли меня с собой на обход госпиталя и сказали, что губернатор Фрэнк Китинг подумывает передать контроль над операцией от доктора Джордана к Национальной гвардии. На это я ответил: «А кто будет руководить?» «Вы и будете», – сказали они. Я объяснил, что играю вспомогательную роль и в любых подобных обсуждениях обязательно участие судмедэксперта, поскольку именно он оформляет свидетельства о смерти. Возможно, какие‑то вещи я делал бы иначе, но в данных обстоятельствах считал, что судмедэксперт Джордан справляется хорошо и не должен беспокоиться о политике. Однако массовая гибель людей – это всегда политика.

Во время работ в здании Марра я получил один из самых неадекватных и при этом политических запросов за всю мою карьеру. На шестом этаже располагался вербовочный пункт морской пехоты США. Как и все остальные офисы, он был разнесен вдребезги. Внутри на виду у всех лежало тело морпеха в синей парадной форме, намертво застрявшее под бетонной глыбой. Убрать его было нелегко, особенно с учетом того, что этажами ниже продолжались работы по зачистке завалов и извлечению погибших. Именно поэтому я был удивлен, когда мне поручили подняться туда, разрезать тело пополам и убрать его видимую часть. Они объяснили это так: «Из уважения к родным погибшего, которые могут его увидеть». Я отказался наотрез: «Мы не разрезаем ни тела американских военнослужащих, ни человеческие останки вообще, если только это не единственный способ извлечь их. И откровенно говоря, я не припоминаю, чтобы это было необходимо». Со всем уважением я отказался выполнять задачу, поставленную перед моим подразделением. Вместо этого группа моих людей поднялась туда накрыть тело, пока не появится возможность переместить его достойным образом.

Дело в том, что достоинство – единственное, что можно обеспечить покойным, помимо установления их имен. Всего остального они уже лишены. И ты стараешься выполнить свою работу максимально быстро и хорошо, чтобы можно было отправить тело близким и дать им возможность начать переход от их былой реальности к совершенно новой. Конечно, это печально, но твоя печаль ничего не изменит. Эти люди не должны были погибнуть. Они не сделали ничего дурного или, во всяком случае, ничего заслуживающего смерти. Но так уж вышло, и ты либо занимаешься ликвидацией последствий, либо нет.

Мне очень не нравится вывозить тела в мешках. Они проседают, и кажется, что это скорее багаж, а не человек, который всего несколько часов или дней назад жил своей жизнью, надеялся и мечтал. При возможности мы всегда используем каталку и вывозим тело ногами вперед – как человек ходил при жизни, так и войдет в мир мертвых. Каждый раз, когда мои люди вывозят тело, все, кто работает на завалах, останавливаются на минуту‑другую, чтобы молча отдать дань уважения.

Обычно специфика работы дает о себе знать, когда нечто в погибшем человеке напоминает о каком‑то аспекте своей собственной жизни. Суровый, повидавший виды полицейский внезапно теряет самообладание при виде мертвого ровесника его собственного малыша. У пожарного екает сердце при виде старушки, похожей на его покойную мать. Вынос тел юных и пожилых людей дается тяжелее всего, поскольку именно их общество клянется оберегать. Мы окружаем заботой детей, понимая, что, когда станем старыми и немощными, они позаботятся о нас. И их гибель всегда воспринимается особенно остро.

Наряду с федеральными учреждениями в здании Марра был детский сад. На суде Маквей утверждал, что не знал о его существовании, хотя подробно изучил здание перед терактом. Его самодельное взрывное устройство сработало в непосредственной близости от игровых комнат и убило девятнадцать детей.

Однажды вечером мы вынесли последнего ребенка, погибшего в результате взрыва. Это была девочка, тело мамы которой мы вынесли из офиса Службы социального обеспечения ранее в тот же день. Обычно мы работали совместно с представителями местных властей, но в тот день они, как и мои солдаты, дошли до полного изнеможения: у всего есть предел. Я сказал, что останусь и займусь этим ребенком сам.

Уже стемнело. Здание Марра и нашу зону работ освещал желтый свет прожекторов. Слышался гул генераторов – обычный звуковой фон районов боевых действий и зон бедствия. Его дополнял шум работающих отбойных молотков и гудки приезжающих и отъезжающих самосвалов и спецавтомобилей. Я работал под этот привычный аккомпанемент, когда мне позвонила из Вирджинии моя на тот момент жена Тереза. Она была дома, вероятно в комнате нашей дочери. Тереза сказала, что трехлетняя дочурка хочет поговорить со мной перед сном.

Я не смог. Сказал Терезе, что занят и в данный момент не могу говорить, а потом продолжил обследовать лежавшее тело девочки, почти ровесницы моей дочки, лежавшее передо мной в полуразрушенной церкви рядом с руинами здания Марра. Она должна была быть дома с родителями, но судьба распорядилась иначе. Тело ее матери мы уже передали судмедэксперту, и он вот‑вот позвонит ее бабушке и дедушке сообщить, что оно найдено.

По‑моему, нет особого смысла рассуждать о том, почему моя дочь была в полной безопасности, а другая маленькая девочка умерла внезапной и страшной смертью. Наверное, в моей работе людей в первую очередь страшит своенравие катастроф. Смерть может внезапно настичь людей и лишить возможности сделать то, что они планировали или откладывали. Именно поэтому столь многие живущие мучатся горькими сожалениями о том, что не сказали покойным слова, которые могли и должны были сказать, ведь такой возможности уже не будет. Когда близкий человек очень стар, болен или находится в хосписе, у вас есть время загладить вину и что‑то исправить. Но если человек уходит внезапно, это невозможно. Уже очень давно, почти тридцать пять лет назад, я отдалился от своего отца, считая, что он не очень хороший человек, да и родителем был плохим. Тем не менее девятнадцать лет назад я попытался восстановить с ним связь. Когда я звонил, он рассказывал о вещах, которые мы могли бы делать вместе. Я преисполнился надежд. Но сам он не звонил мне никогда – это всегда приходилось делать мне. После всех этих звонков я кое‑что понял. Порой до меня доходит довольно медленно, и еще до своей попытки мне следовало понимать, что люди не меняются, но я, помимо прочего, еще и неутомимый оптимист. Я скорее попробую и ошибусь, чем не попробую вообще. Сейчас у меня нет ни малейшего желания возобновлять общение с отцом. По крайней мере, когда он покинет этот мир и возможность наладить связь исчезнет навсегда, я не буду жалеть о том, что даже не попытался.

Нам не суждено узнать последние мысли людей, попавших в катастрофу. Когда я работаю с их телами, мне остается лишь надеяться на то, что они обрели покой и не будут страдать из‑за несказанного и несделанного в их преждевременно прервавшихся жизнях. Но, к несчастью для многих, я не уверен, что это действительно так.

2. Везение и время

Это не первая необычная работа, в моей жизни бывали и другие. Например, студентом колледжа я подрабатывал в калифорнийском Бюро по борьбе с наркотиками[6], чтобы оплачивать учебу. Мы ловили крупных плантаторов марихуаны[7] и прочих наркодельцов. Для меня, студента 22 лет, это была прекрасная работа, но афишировать ее не хотелось. С одной стороны, большинство студентов терпеть не могут полицейских вообще, а уж сотрудников службы по борьбе с наркотиками – тем более. С другой – кое‑кто очень не рад потере своих многомиллионных доходов и хочет найти и убить тебя. Поэтому, когда меня спрашивали, где я был и что делал, я говорил, что подрабатывал в Службе охраны лесов или просто отдыхал на природе в глуши, стараясь сменить тему. Надеюсь, это объясняло мой неопрятный вид и припаркованный у дома зеленый пикап с государственными номерами.