Робер Мерль – Остров. Уик-энд на берегу океана (страница 170)

— Ах да, — сказал Майа.

Он повесил кружку на место.

— Фляга там осталась.

— Да, — сказал Майа, — я ее видел. Стояла у колодца.

— Это наша последняя. Конечно, ее уже сперли.

Майа сел, опустил глаза и заметил тот кирпич, о который споткнулся. Он отшвырнул его носком. И тут же снова поднялся.

— Пьерсон, я больше не могу.

— Чего не можешь? — спросил Пьерсон.

Но видно было, что он не удивился.

— Не могу оставаться здесь, в фургоне. Не могу. Я ухожу.

— Куда?

— Сам не знаю.

— Куда?

— В Брэй—Дюн.

— Куда именно в Брэй—Дюне?

— А ты непременно хочешь знать? — сказал Майа, слабо улыбнувшись.

— В такое время мало ли что может случиться.

— Видишь ту дорогу, которая ведет к морю? Так вот, первая улица направо, если идти от железной дороги. Беленький домик напротив разбомбленного гаража. Там я и буду.

— Значит, в самом центре Брэй—Дюна? Это же безумие.

— Именно так и говорил Александр. Помнишь, он ни за что не желал уходить от нашего фургона. Говорил, что если мы будем держаться возле санатория, мы ничем не рискуем.

— Все–таки это безумие.

— А что поделаешь? — сказал Майа. И добавил: — Завтра в полдень я приду тебя навестить.

— Если хочешь, пожалуйста.

— Никаких «если хочешь». Завтра, ровно в полдень, слышишь, обязательно завтра.

— Буду ждать.

Помолчали, потом Майа спросил:

— А где столовка Пино?

— Зачем тебе?

— Хочу с ним попрощаться.

— А я думал, плевать тебе на него…

Но так как Майа ничего не ответил, Пьерсон добавил:

— Против калитки у входа в санаторий с правой стороны.

— Что? — с отсутствующим видом спросил Майа.

— Да столовка Пино.

— Ах да, где, где, ты сказал?

— По правую сторону, около калитки санатория.

— Спасибо.

Пьерсон стоял, опустив голову и потупив глаза. Майа подошел к нему вплотную. Он глядел на их фургон. На их очаг, сложенный из кирпича, на постоянное место Александра.

— А ты? — спросил он наконец. — Что ты собираешься делать?

— О, я, — сказал Пьерсон и грустно рассмеялся, — не так трудно отыскать столовку, где уже есть священник.

* * *

Он подошел к окну спальни, распахнул настежь обе половинки, а сам уперся локтями в перекладину над подоконником. Ему почудилось, будто он не уходил отсюда со вчерашнего дня, что продолжается все тот же спор, что никогда этот спор не кончится… «Дом, — подумал он, стискивая зубы, — этот проклятый дом». Никогда бы он не поверил, что можно до такой степени ненавидеть обыкновенные кирпичи.

Она стояла перед ним, скромненько скрестив на груди руки, с обычным своим видом школьницы. Она молчала. Просто стояла перед ним.

На него снова накатил гнев, и он даже задрожал с головы до ног. Он обернулся, вцепился пальцами в перекладину и сжал ее изо всех сил.

— Слушай!

Она не шелохнулась. Тоненькая, хрупкая! А ему казалось, будто он с размаху налетел на скалу. Он снова повторил: «Слушай!» — подождал с полсекунды и сухо добавил:

— Я на тебе женюсь.

Она вскинула глаза:

— Неправда.

Он грубо схватил ее за плечи.

— Нет, правда. Правда. Слышишь? Правда. Я на тебе женюсь.

Она опустила голову, и теперь он не видел ее лица.

— Сейчас, сразу?

Он еле сдержал приступ дикого смеха,

— Как только можно будет.

Она упрямо не подымала опущенной головы.

— Ну что, пойдем? — спросил он.

— Нет.

Он выпустил ее, бесцельно прошелся по комнате, потом присел на кровать, обхватив голову руками.

— Что ж, хорошо, — сказал он еле слышно, — я ухожу.

Секунда прошла в полном молчании. Потом Жанна шевельнулась. Сделала два шага и села на кровать рядом с Майа. Сидела она в спокойной мирной позе, сложив руки.

— А вы далеко собираетесь уйти?

Он хохотнул.

— Далеко уже не уйдешь.

— Но когда немцы придут, они заберут вас в плен.