Робер Мерль – Остров. Уик-энд на берегу океана (страница 127)

— Не знаю, — уклончиво сказал он, — ничего это не значит. Просто грезил вслух.

— Ты, видно, нас совсем за идиотов считаешь, — сказал Майа. — Когда такой типчик, как ты, грезит вслух, это что–нибудь да значит.

— Что ты подразумеваешь под словами «такой типчик»?

— Да не злись ты, Христа ради.

— Ну, а миллионы? — спросил Александр. — Где миллионы? Как это сами в руки идут? Где ты их возьмешь, эти миллионы? Здесь?

Дьери улыбнулся, и Майа снова почудилось, будто губы его с огромным трудом раздвигают наплывающие с обеих сторон жирные щеки.

— Понятия не имею, — сказал Дьери. — Просто пригрезилось.

Наступило молчание, и все опять уставились на Дьери.

— Ладно, — обиженно сказал Александр. — Никто тебя не неволит.

Он поднялся.

— А пока иди–ка за водой, — надо посуду мыть. Нынче твоя очередь.

— Подумаешь, срочное дело, — сказал Дьери.

Пьерсон тщательно прочищал свою трубочку. Майа встал, сложил руки на груди, потянулся. Пьерсон взглянул на него.

— Ты что собираешься делать?

— Ей–богу, странный все–таки вопрос, что я собираюсь делать. Так ли уж важно сейчас, что я буду делать, а чего не буду.

— Ну, Дьери, а как же вода? — сказал Александр.

— Иду, — сказал Дьери, но даже не пошевелился.

В эту минуту над их головой раздался свист, затем в нескольких метрах левее сухой треск разрыва. Их окутало облаком дыма. Все четверо, как по команде, сразу же упали ничком.

— Семидесятисемимиллиметровка, — определил Пьерсон.

Он закашлялся. Облако дыма еще сгустилось. Слева послышались крики и зовы о помощи. Снова раздался свист, и снова совсем рядом с сухим треском разорвался снаряд. Перед самым лицом Дьери упал кусок дерева. Он взял его в руку и тут же отбросил прочь.

— Жжется.

— Это кусок носилок, — сказал Александр, — видишь, с края чуть парусины осталось.

Майа встал на колени и поглядел в сторону санаторного парка. Снаряд упал среди мертвецов. Страшное месиво. На решетке повисла чья–то оторванная рука. Майа поискал взглядом того, в стоптанных ботинках. Он все так же лежал на носилках под слишком коротким одеялом, что придавало ему нищенский вид. Его не задело. Майа вдруг почувствовал какое–то идиотское облегчение.

— В них метят, — сказал он, ложась.

Дьери раскашлялся.

— Лучше пусть в них, чем в нас.

— Вот это в твоем духе, — сказал Майа.

— Что ж, по–твоему, лучше, чтобы в нас метили?

— Нет.

— Тогда о чем же ты? — торжествующе спросил Дьери.

— Я просто сказал, что это очень в твоем духе, вот и все.

— Странное все–таки дело, — сказал Александр, — никогда я не боялся артиллерийского обстрела. А вот бомбежки с воздуха боюсь.

— Куда уж тут пугаться, просто не успеваешь, — сказал Пьерсон.

Слева по — прежнему неслись крики. Прошло несколько секунд. Ни один человек не поднялся с земли. Куда ни посмотри, вплоть до самого горизонта только распростертые ниц тела в защитного цвета обмундировании. Справа от себя Майа увидел, как двое солдат лезут под машину. «Интересно, надежное ли это укрытие», — подумал было он, но, так и не додумав этот вопрос до конца, забыл о нем и только через минуту спохватился, что вообще ни о чем не думает. Он не боялся, просто всем телом чувствовал землю — и только! Лагерь, еще так недавно шумный и суетливый, притих сейчас, как по взмаху волшебной палочки. И он, Майа, тоже притих вместе со всеми. Он лежал на земле, страшно ему не было, и он ни о чем не думал. Просто солдат среди других солдат.

Александр вдруг приподнялся на локте и разразился бранью. Угодило же его лечь прямо в золу, прямо на их потухший костер. Весь перед рубашки покрылся бурыми пятнами. А ведь рубашка чистенькая, он сам ее выстирал в Арке и только сегодня утром надел. Была чистенькая, а теперь превратилась в грязную тряпку. Он чертыхнулся и осторожными щелчками стал сбивать с рубашки пепел. Потом оглянулся на лежащего Пьерсона и подумал, молится ли сейчас Пьерсон или нет. Был у Александра один дружок, очень верующий парень, — так он непременно в такие минуты молился богу.

— Эй, Пьерсон! — сказал он. — Ты считаешь, что это семидесятисемимиллиметровка?

Пьерсон ответил медленно, и голос его прозвучал как обычно:

— Не считаю, а знаю точно.

«Чертов спец», — подумал Майа.

— А как далеко она бьет?

— Как семидесятипятимиллиметровка.

— А как та далеко бьет?

— Как, как! — ответил Пьерсон. — Неужели сам не знаешь?

— Я не такой спец, как ты.

— На десять километров.

— Эх, черт! — сказал Александр. — На десять километров! Значит, они в десяти километрах?

— А может, и чуть ближе. Десять километров — это ее максимальная дальнобойность.

— Эх, черт! — сказал Александр. И добавил: — Они по санаторию бьют?

— Не думаю. Очевидно, нащупывают батарею семидесятипятимиллиметровых орудий, ее установили нынче утром вон там на поле.

Майа поглядел на Дьери. Тот был бледен как полотно, и его верхняя губа подергивалась в нервическом тике. «Боится», — подумал Майа. Ему почему–то вдруг стало неловко, и он перевернулся на бок, спиной к Дьери. Но все равно чувствовал, что там, за его спиной, Дьери по–прежнему терзается страхом.

— Какое поле?

— Ты же сам знаешь, небольшое такое, в правой стороне, метров пятьсот от санатория. Мы там вчера проходили.

— Понятно, — сказал Майа, — значит, там, на этом поле, и установили батарею?

Дьери по — прежнему терзался за его спиной страхом, и Майа почему–то чувствовал себя смущенным и виноватым. «Что за черт, — подумал он, — ведь не моя же в том вина, что он боится!»

— Утром установили. Лейтенантик выстреливает свои последние снаряды. Ох, и мнит о себе этот лейтенант!

— Просто болван, — решил Александр. — А пока что фрицы в нас стреляют.

— У фрицев это просто пристрелка, — сказал Пьерсон, — и в качестве пристрелки совсем неплохо

— Значит, по–твоему, неплохо? Ведь поле–то в полукилометре отсюда.

Пьерсон лежал вплотную к Майа, и никогда еще Майа не видел так близко лицо Пьерсона. Как раз в эту минуту Пьерсон улыбнулся. Улыбнулся обычной своей улыбкой, потупив глаза. Который раз Майа отметил про себя, что, улыбаясь, кюре становится похож на девушку. И не только из–за длинных ресниц и румяных щек. Девичье выражение придавали ему опущенные веки. Казалось, будто он замыкает наглухо какие–то свои заветные сокровища.

— Для артиллерии, — все еще улыбаясь, сказал Пьерсон, — пятьсот метров в сторону от цели вовсе не так уж плохо.

— Уж вы ему верьте, — сказал Александр. — В вопросах вооружения аббат у нас собаку съел.

Он приподнялся на локте и отодвинулся, стараясь, чтобы рубашка не испачкалась в земле. Его по–прежнему волновала мысль, молился ли Пьерсон, когда он его окликнул.

— Кончили?

— Да кто его знает!

— С меня хватит! — яростно сказал Дьери. — Я лично не намерен валяться здесь целый день. У меня другие дела есть. Я тороплюсь.