Робер Мерль – Остров. Уик-энд на берегу океана (страница 118)
— Тетаити…
Хотя теперь, когда их непрерывно заливали волны, вычерпывать воду было совершенно бесполезно, Тетаити продолжал работать. Он вычерпывал воду как одержимый, с замкнутым, напряженным лицом.
— Тетаити…
Тетаити поднял голову, посмотрел на Парсела, и тот понял по его глазам, что и он уже не верит. Костер во время потопа! Однако светлое пятно было по–прежнему на том же месте у самой воды.
Минуту спустя Тетаити уже сидел рядом с Парселом, зубы у него сверкали, лицо сияло, он словно обезумел от волнения. «Ада — мо! — кричал он. — Пироги!.. Пироги перитани!» Парсел взглянул на него и принялся смеяться долгим, прерывистым, неудержимым смехом. Грот послужил женщинам очагом. Они подожгли лодки!
Парус захлопал. Тетаити взялся за кормовое весло. Зюйд–вест внезапно прекратился, волны спали: шлюпка вошла под защиту острова. Но в то же время туман сгустился. Они не видели ничего, кроме светлого пятна.
Парсел сменил Тетаити на весле и слышал, как тот убирает паруса у него за спиной. Шлюпка скользила по воде без крена, без качки, и от ее внезапной устойчивости у Парсела чуть закружилась голова. Он ничего не видел, даже лопасти своего весла. Все стало молочно–белым, все звуки приглушенными. Будто они вошли в вату, легкую, пушистую и плотную; пропустив лодку, она снова смыкалась за ними. Он греб двумя руками, смотря через плечо на светлое пятно и двигаясь к нему. Тетаити, по–видимому, был на носу, но Парсел его не видел.
Вскоре Тетаити сменил его на кормовом весле, и шлюпка пошла быстрее. Парсел пробрался вперед, положил одну ногу на штаг кливера, другой оперся на мачту и стоял, глубоко дыша. Грудь его судорожно вздымалась. Он ничего не видел. Даже воды, по которой они скользили. Прошло несколько минут, и до него долетел запах деревьев и дым костра, горло его сжалось, ему захотелось плакать.
Киль заскреб по песку, шлюпка легла на левый борт и остановилась. Он бросил якорь, спрыгнул в воду и побежал по берегу, направляясь к огню. Через несколько метров ноги у него ослабели. Он упал лицом вниз и, вытянув руки, прижался губами к песку.
— Адамо!
Это был голос Тетаити. Он звучал глухо, тревожно.
Тетаити искал его.
— Адамо!
Быть может, он не слышал всплеска, когда Парсел соскочил в воду на мели.
— Тетаити, — сказал Парсел слабым голосом. Он поднялся и ждал ответа Тетаити, чтобы пойти на его голос.
— Адамо!
Парсел двинулся к нему, вытянув руки. Он не видел даже своих пальцев. Все было белым, ватным.
— Адамо!
Он был удивлен, услышав голос позади себя. Но может быть, звук отражался от береговых скал? Или все спутал туман?
— Тетаити!
Шли долгие минуты. Они никак не могли найти друг друга. Должно быть, они кружили в нескольких метрах один от другого. Им не следовало кричать. Эхо путало их. Он сказал вполголоса:
— Тетаити!
И вдруг совсем рядом, так близко, что он подскочил, послышалось:
— Не двигайся.
Он обернулся, но ничего не увидел. Он замер на месте, и снова послышался низкий, серьезный голос Тетаити:
— Говори.
— Тетаити…
— Еще.
— Тетаити… Голос слышался справа, но Парсел не поддался искушению броситься в эту сторону.
— Тетаити…
Рука опустилась ему на плечо. Он повернулся. Высокая атлетическая фигура Тетаити вырисовывалась серой тенью в тумане. Парсел довольно ясно видел руку у себя на плече, но, начиная от локтя, ее очертания расплывались, а выше голова казалась лишь темным пятном в молочно — белой дымке.
— О Адамо! — сказал Тетаити. — Я нашел тебя!
Уик–энд на берегу океана
Суббота. Утро
Лучи солнца все так же играли на кузовах брошенных машин, стоявших двумя бесконечными рядами у обочины тротуаров. Проходя, Майа заметил шикарный «меркурий» защитного цвета. Очевидно, генеральская машина: на радиаторе еще торчал флажок. Теперь в ней спали двое солдат. Спинку переднего сиденья они отбросили назад и, растянувшись во весь рост на подушках, спали рядышком, раскинув руки с видом глубочайшего удовлетворения. Позади себя Майа услышал скрип колес по мостовой, и тут же его догнала тележка, которую вез какой–то пехотинец. На тележке ногами вперед лежала женщина. Платье, задравшееся чуть ли не до живота, открывало две розовые пухлые ляжки, и при каждом толчке они подрагивали, будто в каком–то непристойном танце.
Тележка, скрипя колесами по неровным плитам мостовой, свернула в тот самый переулок, по которому шагал Майа, и поравнялась с ним. Женщина глядела прямо перед собой широко открытыми глазами, а на ее виске зияла черная дырка. И по–прежнему подрагивали при каждом толчке ляжки.
Солдат приостановился и, придерживая ручку тележки, утер мокрый лоб. Коренастый, огромные ручищи, а на лице боксера голубые наивные глаза. Он взглянул на Майа, покачал головой.
— Здорово мне не повезло, а?
Опустив на землю вторую ручку, он установил тележку на упоре и вытер потную шею.
— Курева нету?
Майа протянул ему пачку сигарет.
— Возьми парочку.
— А ты, видать, свой парень, — сказал солдат. Он взял три сигареты и аккуратно засунул их во внутренний карман куртки.
— Я‑то не шибко курильщик, — сказал он, — но запашок, друг, донимает.
Он поплевал себе на ладони, впрягся в тележку и с силой толкнул ее.
— Эта, правда, еще ничего, — добавил он, — совсем еще свеженькая.
И снова по мостовой загрохотали металлические ободья колес, снова заплясали ляжки. Майа молча зашагал рядом.
— Где квартируешь? — спросил солдат, первым нарушив молчание.
— В санатории.
— Тогда тебе другим путем идти.
— Ничего, сделаю крюк, пройду через дюны.
— Ну–ну! — сказал солдат.
При каждом толчке руки его вздрагивали.
— Вот сволочи, — проговорил он. — Здорово обдурили. Десятого жмурика с утра волоку на себе, и конца–краю не видно. Как мальчишку обдурили!
Майа пригляделся к покойнице. Лет двадцать пять, от силы тридцать. Под платьем у нее ничего не было, а платьице летнее, из набивной ткани. Вчера стоял знойный день.
— Вот сволочи! — повторил солдат. — Спросили, кто умеет водить. Мне бы, дурачку, промолчать, а я влип, как последний болван. «Значит, водите, — говорит капитан, — чудесно!» — и, хлоп, сразу же впрягли меня в оглобли, умеешь, так вози жмуриков. Я даже побелел. «Ниттель, — это капитан мне говорит, — никак, вы сдрейфили». Это я‑то сдрейфил! Да разве в том дело. Плевал я лично на жмуриков! Ничего–то капитан не понял! Не в жмуриках дело, а в этих хреновых оглоблях. Нашли осла!
Он снова взглянул на Майа.
— Понимаешь, до войны я был шофером такси в Париже. Ночным шофером, — добавил он, скромно потупив глаза.
— Тогда, конечно, дело другое.
— Еще бы! — подхватил Ниттель. — Я ему, капитану то есть, говорю: «А почему бы грузовик не приспособить. Грузовиков навал. Я лично приведу вам грузовик, а то и парочку». Куда там: «У нас задание, говорит, и мы обязаны выполнять его нашим ротным транспортом». Возьми их за рупь за двадцать!
На противоположном конце улицы неожиданно появился «рено» защитного цвета. Машина резко затормозила и остановилась, чуть не упершись бампером в тележку. Разъехаться было невозможно из–за машин, стоявших вдоль обочин тротуаров. «Рено» и так с трудом пробирался между ними. Послышался нетерпеливый звук клаксона, затем другой. Ниттель побагровел.
— А куда мне прикажете деваться?
Он установил тележку на упоре, закурил одну из сигарет — подарок Майа, потом с невозмутимым видом уселся на оглобли.
Молоденький лейтенант выскочил из «рено», как чертик из ящика, и в два прыжка очутился возле тележки.
— Убирайтесь немедленно, — грубо скомандовал он, — я везу письмо к генералу, мы торопимся.