Робер Мерль – Мальвиль (страница 37)
— Ты один?
— Да.
Ответ прозвучал как-то слишком поспешно.
— Слушай меня хорошенько. Я повторяю: ты один?
— Да. (В голосе едва уловимое колебание.)
Неожиданно я заговорил о другом:
— Сколько стрел у тебя осталось?
— Там?
— Да.
Он задумался.
— С десяток будет, — сказал он не слишком уверенно и добавил: — А может, меньше.
Странный стрелок: даже не удосужился подсчитать свои боеприпасы. Я сказал:
— Будем считать, что десять.
— Десять… да, должно быть, десять.
Я посмотрел на него и вдруг напористо, грубым тоном спросил:
— Тогда почему же, если у тебя осталось еще целых десять стрел, ты решил сдаться?
Он покраснел, раскрыл было рот, глаза его забегали, он как будто потерял дар речи. Такого вопроса он никак не ожидал. Я застал его врасплох. Парень окончательно растерялся, не в силах придумать что-либо в ответ, да и вообще вымолвить хоть слово. Я грубо прикрикнул:
— Повернись ко мне спиной и положи руки на затылок.
Он тяжело повернулся на коленях.
— Сядь на корточки.
Повиновался.
— Теперь слушай. Я сейчас задам тебе вопрос. Всего одни. Если соврешь, я тут же продырявлю тебе башку.
Я приставил дуло карабина к его затылку:
— Усек?
— Да, — ответил он еле слышно.
Я чувствовал, как он весь трясется под напором моего карабина.
— Теперь слушай. Повторять вопрос дважды я не стану. Наврешь — тут же стреляю. — Затем, помолчав секунду, так же быстро и резко спросил: — Кто еще был за стеной?
Почти невнятно парень ответил:
— Отец.
— Еще кто?
— Больше никого.
Я с силой нажал дулом ему на затылок.
— Кто еще?
Он ответил без колебания:
— Больше никого.
На этот раз он не лгал, я был уверен.
— У отца есть лук?
— Нет. Только ружье.
Я видел, как Тома повернулся в нашу сторону с ошеломленным видом. Я махнул ему, чтобы он продолжал наблюдение, а сам, изумленный не меньше его, переспросил:
— Ружье?
— Да. Двуствольное охотничье ружье.
— Значит, у твоего отца — ружье, а лук твой?
— Нет, у меня нет ничего.
— Почему?
— Отец мне не разрешает дотрагиваться до своего ружья.
— А до лука?
— И до лука тоже.
— Почему?
— Не доверяет мне.
Миленькие семейные отношения. Я, кажется, начинаю понемногу понимать, что представляют собой «троглодиты».
— Это отец велел тебе сдаться?
— Да.
— И сказать, что ты тут один?
— Да.
Понятно, считая войну оконченной, мы бы доверчиво встали и, уже ничего не опасаясь, отправились за своей Амарантой и угодили бы в самую пасть к папаше, который поджидал нас за стеною со своей двустволкой. По выстрелу на каждого.
Я стиснул зубы и жестко произнес:
— Снимай ремень с брюк.
Он повиновался и тут же — я ничего еще не успел сказать — снова сцепил на макушке пальцы. Его покорность вызывала у меня даже жалость: несмотря на свой рост и могучие плечи, передо мной был, в сущности, мальчишка. Мальчишка, запуганный отцом, а теперь трепещущий от страха передо мной. Я велел ему сложить руки за спиной и связал их его собственным ремнем. Уже проделав эту операцию, я вспомнил, что у меня в кармане лежит веревка, пригодилась и она: веревкой я связал парню ноги. Затем, сорвав с лука носовой платок, я заткнул ему рот. Я проделал все это достаточно проворно и решительно, однако испытывая при этом чувство некой раздвоенности, будто смотрел иа свои действия со стороны, как на актера в фильме. Я опустился на колени рядом с Тома.
— Слышал?
— Да.
Он повернулся ко мне, лицо его казалось бледней обычного. И тихо, с каким-то особым оттенком в голосе, что у него могло сойти даже за волнение, проговорил:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты заставил меня только что лечь.
Я не ответил. Надо было что-то придумать. Теперь отец уже понял, что его западня раскрыта, но просто так он своей позиции, конечно, не покинет. А мы не можем ни оставаться здесь, ни уйти отсюда.