Роб Данн – С нами или без нас: Естественная история будущего (страница 26)

Здесь уместна небольшая оговорка или, если хотите, ответвление сюжета. Ряд исследователей, в том числе Карлос Ботеро и его сподвижник Тревор Фристоу, а также Даниэль Соль с коллегами, обнаружили, что с непостоянством, связанным со сменой времен года, умеют справляться не только те пернатые, которые имеют крупный мозг. Это удается и некоторым видам птиц с небольшим мозгом, чей образ жизни настроен на конкретный тип локального непостоянства{89}. Например, если говорить о холодных зимах, то птицы, принадлежащие к видам с крошечным мозгом (не с грецкий орех, но с ядрышко арахиса или даже с его половинку), умудряются выживать в морозы, если обладают крупными телами и большим кишечником, который не подведет в переваривании пищи. Иначе говоря, они владеют специализированным ноу-хау, позволяющим справляться с конкретным проявлением переменчивости. Поэтому, например, в северных краях, где летом тепло, а зимой холодно, процветают не только воро́ны, во́роны и совы, но также, как указывает Карлос, куропатки и фазаны с небольшим мозгом, питающиеся зерном, хвоей, кореньями и стеблями.

Но непостоянство, связанное с сезонностью, в каком-то смысле простой вариант. Несмотря на то что каждый раз оно оборачивается встряской – первый снег, первый весенний ливень, первый жаркий летний день, речь идет об ожидаемых изменениях. Весна. Лето. Осень. Зима. Весна. Лето. Осень. Зима. Иное дело – переменчивость, обусловленная различиями не между сезонами, а между отдельно взятыми годами. С такой переменчивостью справляться труднее, так как в ней отсутствуют выраженные тренды. Птица ведь не может предвидеть того, что год окажется засушливым. Но в будущем нас ждет распространение именно такого непредсказуемого непостоянства: в разные годы – разные уровни температуры и осадков. И в местах, где условия меняются от года к году, лучше будет житься птицам с изобретательным интеллектом.

Изобретательный интеллект зачастую помогает найти что-нибудь съедобное даже тогда, когда обычной пищи не хватает. Он помогает разнообразить добычу. Мне довелось размышлять о значимости изобретательного интеллекта птиц в свете собственного недавнего опыта наблюдения за воро́нами. Каждый год я по нескольку месяцев работаю в Копенгагенском университете. В свой последний приезд, направляясь на работу на велосипеде, я нередко замечал стайку серых ворон. Эти родственницы американских ворон собирались на пляже, который тянется вдоль дороги, ведущей из города. И каждый день я ехал мимо одной и той же стаи. Благодаря этому я мог вести учет того, что они ели. В конце лета они питались человеческой едой: кусочками черного хлеба, картошкой фри и чипсами, запивая их, поскольку дело было в Дании, пивом «Карлсберг». В августе начало холодать, люди перестали ходить на пляж, и доступного мусора становилось все меньше. Вороны переключились на грецкие орехи с растущего поблизости дерева: целый день можно было наблюдать, как они вновь и вновь роняют орехи на асфальт, чтобы расколоть скорлупу. Когда кончились орехи, птицы стали бросать вниз яблоки. Когда кончились яблоки, били о тротуар раковины мидий. А потом, проезжая мимо на велосипеде, я увидел, как они роняют на асфальт улиток. Вороны жили на окраине города, дикая природа не баловала их изобилием, но они находили всё новые способы прокормиться. Именно такие инновации, как обнаружил Даниэль Соль, обычно связаны с обладанием крупным мозгом. Все говорило о том, что вороны пользовались им для поиска, выбора и добычи новых видов еды. Это позволяло им справляться с двумя типами вариативности сразу – и внутригородской помесячной, и более общей годовой. Любой, у кого есть хоть капелька терпения, чтобы понаблюдать за воронами, сможет привести свой пример их кулинарной изобретательности. И дело не ограничивается одними воронами. Как сообщалось, в одном из районов Англии синицы научились протыкать клювом алюминиевую фольгу, которая запечатывала стоящие на крыльце бутылки с молоком: так птицам удавалось добраться до сливок. Джонатан Уинер в книге «Клюв вьюрка» (The Beak of the Finch) пишет, что эта практика быстро распространилась по всей округе – от птицы к птице, от крыльца к крыльцу{90}. Пока другие птицы, возможно, страдали, изобретательные синицы снимали с жизни сливки.

Но птицы с инновационным интеллектом справляются с переменчивостью, не только питаясь разной едой в разные времена года и придумывая новые способы раздобыть съестное. Кроме этого, они запасают пищу. Например, североамериканские ореховки умеют запасать кедровые орешки, закапывая их в землю. Крупный мозг позволяет ореховке в точности запомнить, где она зарыла каждый орешек. Он же помогает этим птицам решать, когда запасать орехи, где их прятать и когда выкапывать запасенное. Отдельная ореховка помнит местоположение тысяч орешков спустя целых десять месяцев после их «складирования». Вероятно, кто-то (но не я) усомнится в том, что запоминание ореховых закладок – это проявление инновационного интеллекта, а не особая форма ноу-хау. Между тем в интеллекте этих птиц определенно присутствует элемент изобретательности, ведь они способны решать, когда откапывать орешки и в какой очередности это делать. Птицы умеют не только запасать пищу, но и нормировать ее потребление. Например, Марцлуфф и Энджелл пишут, что кустарниковые сойки «сначала извлекают червей, которые могут испортиться, а уже потом – непортящиеся семена»{91}; то есть у них есть что-то вроде птичьего представления о «сроке годности». И это далеко не все, на что способны птицы с изобретательным интеллектом. Согласно тем же авторам, и вороны, и кустарниковые сойки заново прячут запасенную еду, заметив, что за ними наблюдали другие птицы – потенциальные похитители.

Если предположение о буферном эффекте интеллекта верно, мы можем сделать кое-какие прогнозы. Раз умение творчески решать возникающие задачи помогает тем или иным птичьим видам справляться с неустойчивостью климата, вероятно, численность популяций птиц, обладающих большим мозгом и живущих в нестабильных климатических условиях, будет год от года колебаться не столь заметно, как численность популяций птиц с мозгом поменьше. Карлос Ботеро и Тревор Фристоу показали, что дело обстоит именно так. В хорошие годы популяции птиц с небольшим мозгом растут, в неурожайные – убывают. И напротив, популяции птиц с крупным мозгом устойчивы: у них ведь есть буфер{92}. Уместно также предсказать, что птицы с крупным мозгом с большей вероятностью преуспеют после того, как человек переселит их в переменчивый климат. Так оно и есть{93}. Наконец, следует ожидать, что птицы с крупным мозгом будут уютнее чувствовать себя вблизи людей – в городах, где условия непредсказуемы и переменчивы, причем как в пространственном, так и во временно́м отношении. Это доказал эволюционист Ферран Сайоль вместе со своими наставниками Даниэлем Солем и Алексом Пиго{94}. Кстати, в городах хорошо живется и некоторым видам с небольшим мозгом: тем, которые обладают особенной специализацией – быстро размножаются. Такие виды выживают в городах, производя на свет многочисленное потомство и «надеясь», что кто-то из него окажется в нужное время в нужном месте, чтобы преуспеть в жизни.

Если речь заходит о городских птицах с большим мозгом, сразу вспоминаются врановые. Их много. Серые вороны в Копенгагене. Пегие вороны в Аккре. Большеклювые вороны в Сингапуре. Рыбные вороны в Роли, штат Северная Каролина. Как образно выразилась поэтесса Мэри Оливер, «плоть от плоти природы живой / затаившись в больших городах / ковыряется в свежем мусоре / по обочинам автодорог»{95}. В книге «Планета ворон» (Crow Planet) Лианда Хаупт утверждает, что сейчас на Земле живет больше ворон и других врановых, чем когда-либо раньше{96}. Так это или нет, мы не знаем, но некоторые из врановых, бесспорно, процветают у нас под боком.

Впрочем, пользуются преимуществами крупного мозга и процветают в городах не только врановые, а еще и совы и некоторые из попугаев. Распространение вокруг нас умных птиц – своеобразный показатель того, насколько непредсказуемым мы сделали мир, насколько распространены теперь природные условия, для большинства птиц неприемлемые. 12 января 1855 года Генри Торо записал в дневнике: карканье вороны «сплетается с приглушенным бормотанием деревни, голосами играющих детей, будто один ручей мягко вливается в другой, а дикое соединяется с домашним»{97}. Для Торо крик вороны говорит не только о ней, но также и о нем. Однако точнее будет сказать, что присутствие и обилие ворон говорит не о них и не о нем, а о нас.

Какие виды птиц в первую очередь страдают от усугубляющейся переменчивости? Как правило, это те, чьи специализированные приемы ноу-хау не согласуются с новыми условиями существования. Такие птицы пытаются пережить тяжелые времена, продолжая действовать по-старому. Вопреки всему они держатся привычной линии поведения. Так было, например, в случае приморской овсянки.

Я уже упоминал, что приморские овсянки жили на острове Мерритт и вокруг него, на оконечности полуострова Канаверал. В этих местах и вдоль близлежащей реки Сент-Джонс овсянки выбирали относительно сухие марши (сезонно осушаемые болотистые берега): они эволюционировали там на протяжении 200 000 лет. Устоявшиеся условия маршей позволяли птицам обходиться без интеллекта, требуемого для адаптации к переменам.