Риз Боуэн – Золотой ребенок Тосканы (страница 9)
Побеги неведомых растений оплели упавшие глыбы, маленькое дерево росло между потрескавшимися каменными плитами, а виноградная лоза — теперь уже высохшая — расползлась по куче щебня. Но у здания, находившегося прямо перед ними, к которому его сопровождала женщина, стены все еще держались, хотя крыши не было. Три широкие полукруглые ступени вели к двери церкви, а сама покореженная дверь теперь висела на петле под неестественным углом, раскачиваясь на ветру. Крестьянка чуть отстранила его и заглянула внутрь.
— Ну, здесь не слишком уютно, но все же лучше, чем снаружи. — Она повернулась к Хьюго. — Хотя бы от ветра вы сможете защититься. А из упавших досок можно соорудить какой-нибудь навес.
Он прополз кое-как последние несколько футов до бывшей часовни. Даже тотальное разрушение не смогло стереть следы того, что некогда было домом Божиим. Стены были расписаны фресками, хотя теперь они были частично разбиты, частично смыты дождем и ветром. Обезглавленная статуя святого стояла в одном из углов. Сквозь груды пыли и щебня там и сям проглядывали черно-белые плиты мраморного пола. Он увидел, что «досками», на которые его провожатая указывала, оказались титанические балки рухнувшего потолка. «Да она оптимистка», — подумал Хьюго.
Вряд ли они смогли бы сдвинуть вдвоем с места хотя бы одну балку, даже если бы Хьюго был здоров и мог двигаться. Но в углу обнаружились скамьи и разбитый шкаф. Если он останется тут надолго, то при удачном стечении обстоятельств сможет сдвинуть несколько глыб и накрыть скамьями. Но сейчас Хьюго был не в силах рассуждать ни об этом, ни о том, где он достанет еду, ни о том, как в его состоянии он потом сможет пробраться через полстраны.
Как будто читая его мысли, девушка помогла Хьюго добраться до большого камня и сесть на него. Затем она вытащила из кармана несколько колючих плодов.
— Вот. Это каштаны. Съешьте их, это все же лучше, чем ничего. Я постараюсь принести вам еду получше.
— Нет, вам нельзя возвращаться. Это слишком рискованно. Я не хочу подвергать вашу семью опасности. Вы были очень добры, и я благодарю вас.
— Не за что. — Она одарила его милой грустной улыбкой. — Мой муж пропал без вести три года назад. Я надеюсь и молюсь, чтобы и о нем кто-то позаботился так же, как я о вас, если вдруг он попал в беду.
— Могу я узнать ваше имя? — спросил он.
— София. София Бартоли. А ваше?
— Я — Хьюго. Хьюго Лэнгли.
— Уго? Это итальянское имя. У вас есть итальянские предки?
— Нет, насколько мне известно. — Он вздрогнул от боли, пошевелившись.
— Можно я осмотрю вашу ногу? — попросила она, заметив его гримасу. — Давайте глянем, в каком она состоянии.
— О нет! Пожалуйста, не беспокойтесь. Я сам об этом позабочусь.
— Не будьте глупцом. Я настаиваю. Где рана? Вы можете закатать штанину?
— Она чуть выше колена. Но я и правда могу сам все сделать, когда вы уйдете. В моей парашютной сумке наверняка есть аптечка.
Он надеялся, что она поняла суть того, что он хотел сказать. Ему было сложно составлять правильные фразы, не зная всех нужных слов. На самом деле он сказал: «Предметы для того, чтобы чистить, лежат в сумке».
—
Хьюго вовсе не хотел снимать штаны перед незнакомой женщиной, но она уже задрала его кожанку и расстегивала ремень.
— Синьора, не надо. — Он попытался убрать ее руки.
Она засмеялась:
— Типичный англичанин. Быстрее истечет кровью, чем позволит женщине увидеть его в нижнем белье.
— И много вам попадалось англичан? — спросил он, уязвленный ее смехом.
— Ни одного, но все наслышаны, что они холодны, как рыбы. Не такие страстные, как наши люди.
— У нас не все холодные, как рыбы, уверяю вас. Просто мы воспитаны так, чтобы всегда вести себя прилично.
Она посмотрела на него и улыбнулась.
— Я почему-то думаю, что сейчас у вас никаких неприличных мыслей не возникнет, если я увижу вас без штанов. Давайте снимайте их. Мне еще домой возвращаться, а если я сильно задержусь, мои начнут волноваться.
Она помогла ему снять брюки, под которыми обнаружились длинные кальсоны. Над коленом они, превратившись в корку из ткани и засохшей крови, прилипли к коже.
— Езус Мария! — воскликнула София. Она опустилась на колени рядом с ним и попыталась потянуть ткань как можно осторожнее, чтобы заставить ее отстать от раны.
Он задохнулся от сильной боли.
— Извините, но это придется сделать, — сказала она. — У вас есть нож? Надо будет обрезать подштанники.
Он вытащил нож из сапога и помог разрезать нижнее белье над раной.
— Вода, — пробормотала она. — Мне нужна вода, чтобы смочить тряпку, а потом промыть рану, и тогда мы увидим, насколько все серьезно.
И, прежде чем он успел ответить, она выбежала из церкви, оставив его в одиночестве. Он ухватился за опрокинутую скамью, поставил ее с огромным усилием и сел, вытянув перед собой ногу. В полумраке было трудно понять, насколько тяжела его рана. Он порылся в парашютной сумке и в центральном кармане обнаружил крохотную аптечку. Там нашлись марля, бинт, жгут, йод и, к его великому облегчению, флакон с морфием и шприц. Он как раз достал марлю, когда София вернулась.
— Я раздобыла воду. — Вид у нее был победный. — А также нашла жестяную кружку и набрала воды из дождевой бочки, она как раз полная.
Увидев на его лице подозрение, София добавила:
— Не волнуйтесь. Я вымыла все, как смогла, и вытерла юбкой, она чистая. — Увидев то, что он выложил на скамейку, обрадовалась: — О, неплохо. Очень неплохо! А теперь дайте мне промыть вашу рану.
София смачивала корку вокруг раны, присохшая ткань постепенно отмокала, пока не отошла полностью.
Кровь успела пропитать марлю насквозь, пока они пытались справиться с бельем.
— Кровь все еще идет, — озабоченно произнесла девушка. — Надо попробовать ее остановить.
— А если пуля там? Разве не стоит посмотреть и, может, достать ее?
Она на удивление выразительно пожала плечами:
— Не будет никакой разницы, там пуля или нет, если вы истечете кровью. — Она взяла бинт, развернула его, сложила в несколько слоев и прижала к ране. Хьюго вскрикнул от боли. — Вот о чем я не подумала: кость может быть задета. Держите бинт, не нажимая слишком сильно.
Он сделал, как она ему сказала, но добавил:
— У меня есть морфий. Он поможет уменьшить боль.
Она кивнула одобрительно и подождала, пока он вводил себе дозу.
— Я схожу и принесу еще бинты и доску для шины. — Она посмотрела на него. — Будьте осторожны, когда станете надевать штаны. Ткань шерстяная, будет плохо, если она прилипнет к ране. Может, и не стоит их надевать на эту ногу, а лучше попробовать закутаться в парашют. Одеяло я тоже постараюсь принести.
— Синьора Бартоли, нет! — Он схватил ее за руку. — Я не хочу, чтобы вы отбирали что-то у своей семьи из-за меня. И рисковать ради меня тоже не стоит. Я, конечно, был бы признателен за еду и шину, но я все равно попытаюсь пойти дальше. Ну, встречу немцев… Подумаешь! Я все-таки пилот. Значит, буду считаться военнопленным и смогу рассчитывать на нормальное обращение.
Она посмотрела на него, затем покачала головой и усмехнулась:
— Вы правда думаете, что эти скоты поступят с вами справедливо? В соседней деревне они построили людей рядами и расстреляли их за помощь партизанам. Всех людей — младенцев, детей, старух… Бах! Бах! Бах! И все мертвы. Сейчас немцы напуганы. Они знают, что проигрывают. Они не в состоянии удержать фронт. Каждый день их оттесняют все дальше на север. И ответить за это придется вам. Нет, они не поступят с вами по чести. Нам просто нужно молиться, чтобы союзники пришли сюда как можно скорее. — Она положила руку ему на плечо. — Крепитесь. Я вернусь, как только смогу. Но не пытайтесь зажечь огонь. Дым вас выдаст. — София остановилась в дверях и, оглянувшись на него, произнесла: — Пусть Бог присмотрит за вами.
Затем она ушла.
Похороны состоялись во вторник, хмурый и дождливый. На выходных выдалась замечательная погода, и казалось, что она продержится несколько дней, но в понедельник, накануне похорон, снова стало пасмурно, а к вечеру начался дождь.
День похорон получился печальным и неожиданно хлопотным. Я и не думала, что кто-то придет попрощаться с отцом, но в церкви собралось немало местных жителей, которые заполонили скамьи, а потом стояли со мной вокруг могилы, и капли дождя стекали с их зонтов и падали на гроб. Было похоже, что небеса оплакивали моего отца, и лучших проводов для него я и придумать бы не смогла.
После похорон жена викария с помощью пекарни Билли Овертона устроила трогательные поминки в помещении церкви. Люди один за другим подходили ко мне, чтобы выразить соболезнования. Кого-то из них я знала, а кто-то был мне совершенно незнаком, но все они были связаны с Лэнгли-Холлом и моей семьей. «Моя мама состояла на службе в Холле, когда была девушкой, и она всегда рассказывала, как добр к ней был старый сквайр, когда у нее началась скарлатина» — подобные истории повторялись снова и снова, пока я не осознала, что все присутствующие скорбели об утрате Лэнгли-Холла не меньше, чем мой отец. Усадьба была для них образцом старого доброго уклада, означала прочность своего места в этой жизни. И это показалось мне очень трогательным.