Риз Боуэн – Золотой ребенок Тосканы (страница 43)
— Да. — Ренцо тоже встал. — И я пойду, надо помочь Козимо. Он будет не рад, что я разговариваю с тобой. Он уверен, что от тебя здесь одни неприятности.
— Я не собиралась создавать никаких проблем. Я лишь хотела узнать правду. Но сейчас мне кажется, что ничего у меня не выйдет.
Мы вместе пошли в сторону площади.
— Как ты думаешь, скоро полиция отпустит меня? — спросила я.
Ренцо пожал плечами:
— Да кто их знает? Любому, кроме самого тупого идиота, было бы совершенно очевидно, что тебе незачем убивать Джанни, да и сил столкнуть его в колодец у тебя не хватило бы. К сожалению, некоторые из наших полицейских как раз те самые идиоты. Но не волнуйся. Я сделаю все, что смогу, для тебя, я обещаю. Недопустимо так обращаться с гостями.
Наши шаги эхом отражались от стен по обе стороны узкой улицы. Вдали мы слышали смех, кто-то начал играть на аккордеоне. Хор голосов подхватил песню.
— Кажется, им весело, — пробормотала я.
Он кивнул:
— В наших местах люди не ждут многого от жизни и умеют радоваться мелочам. Не то что в Лондоне, где нужно потратить кучу денег, чтобы хорошо провести время, и никто никогда не веселится. В ресторане, где я работал, было тихо, как в могиле. Люди разговаривали шепотом. Никто не смеялся.
— Это правда, — кивнула я. — Если бы кто-то громко заговорил или засмеялся, все бы уставились на него, как на ненормального.
— И все же ты живешь там.
— Я должна сдать экзамены на барристера.
— Бариста?[47] — переспросил Ренцо. — Ты хочешь работать буфетчицей и варить кофе?
Я рассмеялась:
— Нет. Так называется юрист, состоящий в одной из старинных юридических корпораций.
— Так много глупых совпадений в английском, слова одинаковые, а значения разные, — усмехнулся он. — В Лондоне я постоянно ломал себе голову над тем, что же в действительности имеют в виду люди. Так ты собираешься сдать экзамен, чтобы стать юристом?
Я кивнула.
— И когда я его сдам… то есть если сдам, то смогу заниматься юридической практикой где захочу. Но я еще не нашла место, где бы я чувствовала себя как дома.
— Даже там, где ты выросла?
Я покачала головой:
— Я никогда по-настоящему не чувствовала этой привязанности. Мой отец, сэр Хьюго Лэнгли, происходил из дворянской семьи. У них был красивый большой дом под названием Лэнгли-Холл и много земли до моего рождения, но отцу пришлось продать все из-за налогов на наследство. Так что мы жили в крошечном домике, а он работал учителем рисования в школе, которая заняла наше поместье.
— Трудно ему, наверное, приходилось, — проговорил Ренцо, — каждый день иметь перед глазами напоминание о том, что потерял.
— Да, думаю, что не легко. Моя мама была менее благородного происхождения, и ей доставляло удовольствие заботиться о нас. Но она умерла, когда мне было одиннадцать, и после этого жизнь стала совсем унылой. Я посещала школу, где остальные девочки были из богатых семей. Учеба их вовсе не интересовала. Они либо дразнили, либо презирали меня. Так что нет, возвращаться туда я совсем не хочу.
— Значит, мы оба выросли без матерей. Это так тяжело… Чего-то ты лишаешься навсегда, — сказал он. — Иногда я просыпался от сна, в котором моя мама целовала меня в щеку, как раньше.
— Твоя мама любила тебя, — сказала я. — Ты правда веришь, что она могла бросить тебя по своей воле без всякого принуждения?
Он остановился, невидящим взором глядя на веселье и поющих людей на площади перед нами.
— Это то, что мне рассказали, — произнес он. — То, во что все поверили. Но сейчас я в этом уже не уверен.
Мы дошли до переулка, в котором стоял дом Софии, и я уставилась на него. Заметив это, Ренцо предложил:
— Послушай, а не стоит ли нам зайти туда и посмотреть, есть ли там укрытие, где можно кого-нибудь надежно спрятать?
— Но разве все жители не празднуют на площади?
Он заговорщически улыбнулся:
— Вот именно! Лучшего момента и не придумаешь.
— Но мы не можем войти без разрешения. И разве дверь не заперта?
— Я в этом сомневаюсь, — сказал он. — Никто в Сан-Сальваторе не запирает свои дома. Любой незнакомец войдет в город именно по этой улице, и его заметят. И никто здесь не будет воровать у соседа. Это против наших правил. Ну же, давай попробуем. Если нас поймают, я скажу, что я показываю девушке из Англии, как я раньше жил. В этом же нет ничего предосудительного.
Мы поспешили по переулку, и Ренцо повернул ручку входной двери, деревянной, украшенной резьбой и довольно ветхой на вид. Дверь легко распахнулась.
— Эй? Салют! Есть здесь кто-нибудь? — Его голос вызвал эхо где-то наверху лестницы. Ответа не последовало. Он кивнул мне, как бы говоря, что все в порядке.
— Пойдем.
Сначала он провел меня по первому этажу. Окна строгого вида гостиной выходили в переулок. Она была обставлена тяжелой темной мебелью и показалась мне мрачной. На другую сторону выходила столовая с прекрасным видом на виноградники, сбегавшие в маленькую долину, и оливковые рощи, которые поднимались на холм. Я подошла к окну и выглянула наружу. Да, Ренцо был прав. Окно выходило на внутреннюю сторону городской стены — высокой и отвесной, перелезть ее было невозможно.
С гостиной соседствовала старинная кухня с большой чугунной печью и медными горшками, висящими в ряд. А напротив кухни находилась гостиная с удобными креслами и телевизором. Значит, и до СанСальваторе добралась вездесущая цивилизация.
— Раньше это была спальня моей матери, — сказал Ренцо. — Конечно, в те времена, которые я помню. Мы спали здесь, потому что так было теплее, а у нас не хватало дров, чтобы растопить печь наверху. Моя маленькая спальня была за ней.
И он показал мне крошечную кладовую, окна которой выходили в переулок. Он тут же потянул меня за собой, будто бы ему стало не по себе оттого, что он шпионил в чьем-то доме. Но я успела выглянуть в окно комнатки, которая раньше была его спальней. Это окно тоже смотрело на стену, но сверху часть стены была выщерблена, создавая впечатление, что здесь проще было перебраться через нее. Однако это была такая мелочь, на которую точно не имело смысла обращать внимание.
Мы поднялись наверх и заглянули в три спальни. Ренцо указал на квадратный люк в потолке, который, по его словам, вел на чердак. Возможно ли, что кто-то мог оставаться там незамеченным? Но Софии пришлось бы найти веское оправдание тому, что ей постоянно приходилось влезать туда. А если бы она понесла отцу еду, разве старая бабушка не заметила бы этого?
Мы спустились, и Ренцо открыл маленькую дверь, ведущую к лестнице из потемневших ступеней, спускающейся во мрак. Я заколебалась.
— Что-то мне вовсе не хочется идти туда, — пробормотала я. — Выглядит ужасно. Там есть свет?
— Понятия не имею. Не припомню, чтобы я вообще туда спускался.
Холодный запах сырости и плесени доносился до нас. Ренцо посмотрел на меня и кивнул:
— Да уж, просто отвратительное местечко. И чердак не лучше. И в том и в другом случае моя бабушка увидела бы, как мама куда-то несет еду. Я думаю, нам лучше уйти, пока нас не поймали.
Только он успел договорить, как раздался такой удар, будто в дом врезался грузовик, затем последовал ужасный грохот. Все кругом затряслось. Я услышала, как что-то упало и разбилось. В какой-то момент мне показалось, что стены вот-вот рухнут на нас. Я вцепилась в Ренцо.
— Что происходит?
— Всего лишь землетрясение, — сказал он.
Тряска прекратилась, и я осознала, что он обнимает меня.
— Всего лишь землетрясение? — возмутилась я. — Всего лишь?
Он засмеялся и отпустил меня со словами:
— В этих регионах Италии землетрясения — обыденное явление. Ладно. Толчки кончились. Мы в порядке. Давай вернемся к остальным.
Придя на площадь, мы обнаружили там полнейший хаос. Вино из кувшинов пролилось на белые скатерти. Дети плакали. Старухи молились и бормотали. Взрослые быстро ликвидировали беспорядок.
— Все закончилось, — обратился к толпе мужчина с седыми волосами, который развлекал меня беседой в день моего приезда. — Забудем об этом. Давайте снова веселиться.
— Мэр, — пояснил мне Ренцо. — Самый важный человек в этом городе. Его здесь уважают. Он правил городом во время войны, и ему хватило мудрости делать вид, что он радушно относится к немцам. Подозреваю, это спасло нас от большого горя.
Я с интересом посмотрела на старика. Значит, он поладил с немцами? Мог ли он предать своих людей, чтобы спасти свою шкуру? А если развить эту мысль — мог бы он выдать Софию, узнав, что она прячет британского летчика? Я не успела додумать, потому что Паола как раз подошла ко мне.
— Где ты была? Я так волновалась! А тут еще землетрясение.
— Прости, — виновато произнесла я. — Я была с Ренцо, он показывал мне дом, где жил со своей матерью во время войны.
Паола повернулась и уставилась на Ренцо.
— Понятно, — кивнула она. — Ну что ж. Главное, что никто не пострадал.
В этот момент имя Ренцо прозвучало — а точнее, было выкрикнуто — через площадь. Козимо жестами подзывал его.