Рия Райд – Пламя Десяти (страница 37)
Марк сокрушенно покачал головой.
– Тогда п-пусть будет «мне су-уждено
– Согласен, – слабо рассмеялся Андрей, – я об этом не подумал. Пусть будет как ты говоришь.
Он набрал в грудь побольше воздуха и повторил:
Марк прислушивался к каждому слову, словно пробуя их звучание на вкус, и наконец довольно кивнул.
– Так лучше.
С этими словами он последний раз улыбнулся и исчез в темноте коридора, плотно закрыв за собой дверь.
Глава 12. Сквозь сумрак, ложь и паутину тайн
Я повторила это не менее десяти раз, когда Марка Крамера вывели из здания Верховного суда и повели по центральной дороге сквозь ряды. Путь к эшафоту, установленному в центре, лежал через всю Бастефорскую площадь, которая уже была забита представителями лиделиума. С разных концов к центру стягивались гигантские резные каменные своды, что в лучах зимнего солнца отбрасывали кривые тени на толпу. Над каждой из семей лиделиума светилась голограмма с гербом соответствующего дома, и из-за этого возникало ощущение, что под декоративными сводами вся площадь покрыта большим цифровым куполом, состоящим из множества мелких пикселей.
Двигаясь за Марком, по гербам я успела признать только некоторые из знатных домов: птица, крылья которой были увиты вьюном, – Далми, три сплетенные между собой лилии – Ракиэли, роза, объятая пламенем, – Бренвеллы, гора с заходящим за нее солнцем – Кастелли. Их можно было разглядеть только вблизи – вдалеке все изображения сливались в мерцающее полотно, на фоне которого выделялся только один герб – с золотой семиконечной звездой, символизирующей семь звездных систем под юрисдикцией Крамеров. Две огромных звезды высотой в несколько метров светились по обе стороны от эшафота. Они висели в воздухе над экранами, что транслировали происходящее в центре площади. Поэтому я продолжала повторять:
Рейнир как-то сказал мне, что умереть от пулевого ранения – одна из самых легких и безобидных смертей, которая может когда-либо настигнуть геолога. Всю жизнь нас готовили к куда более страшной гибели – от столкновения с астероидами, от климатических катаклизмов в неизведанных землях, или удушения, или обморожения в открытом космосе. Вероятность смертельного исхода для геолога составляла более шестидесяти процентов. Можно сказать, нас буквально растили умирать.
Смерть от выстрела считалась везением, если не благостью. Мне почему-то казалось, что это должно быть быстро – пять-десять секунд пуля поражает ткани, происходит внутреннее кровоизлияние, одна за другой отказывают системы органов, останавливается сердце. Просто и, главное, скоро. Нас учили, что, если повезет, из-за шока умирающий может даже не почувствовать боли. Поэтому когда Леонида Крамера приговорили к расстрелу, мне показалось это своеобразной милостью. У него даже был шанс умереть быстро и с достоинством.
Я ошибалась во всем. В его смерти, как и в любой другой, не было ничего благородного. Леонид умирал медленно. Пуля, которая должна была войти ему точно в сердце, прошла через легкое, и через пару секунд его глаза округлились от ужаса и он начал истошно задыхаться, пуская носом и ртом кровавые пузыри.
Руки Леонида были распластаны в обе стороны и намертво прикованы к широкому щиту позади. Он бился в конвульсиях и пытался кричать, пока его легкие заполнялись кровью и из груди вырывался слабый бурлящий звук. В мертвой тишине, нависшей над Бастефорской площадью, он показался слишком громким и омерзительным. Он напоминал протяжное хлюпанье, и, услышав его, Марк сильно дернулся всем телом, но так и не осмелился поднять головы, продолжая двигаться через ряды, глядя лишь под ноги перед собой и не оборачиваясь на тяжелые взгляды тысяч глаз, что провожали его к помосту. Марк хватал ртом воздух – жадно и быстро, словно его душили невидимые руки, но все еще шел.
Он подчинялся, хотя не знал, откуда исходил голос в его голове. Если бы он обернулся, то, в отличие от нескольких тысяч зрителей, мог бы меня увидеть. Но Марк едва ли замечал хоть что-то. Мне казалось, он даже не моргал, глядя перед собой так, словно шел в пустом мраке и не слышал ничего, кроме одинокого воя ветра над головой и омерзительного бульканья.
Леонид умирал около десяти минут. Он все еще был жив, когда Марк и два стражника, что сопровождали его, приблизились к центру площади. Проходя мимо первых рядов, где за другими спинами яркими вкраплениями мелькали белоснежные плащи верховных судей, они чуть замедлились. На несколько секунд Марк замер, чуть приподнял голову и прикрыл глаза, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Я не сразу заметила, что по левую сторону в первом ряду мерцали гербы Хейзеров, Адлербергов и Деванширских. Алик, Питер и Андрей стояли в самом начале, сразу за судьями. Как я и велела, Марк не обернулся в их сторону, но откуда-то он точно знал, что они там. Его дыхание оставляло в морозном воздухе белые клубы пара. Он шумно вдохнул, сделал еще один шаг и повалился на землю.
– Я не могу, – беззвучно прошептали его бескровные губы, – я не могу, я не могу, я не могу…
Марк плакал, повторяя это снова и снова, когда стражники грубо подхватили его под локти и втащили на помост. Его ноги ему уже не подчинялись, а глаза через пелену слез по-прежнему смотрели перед собой, пока он ступал по мокрой потемневшей ткани с изображением герба Крамеров, которой был устелен эшафот. Кровь Леонида насквозь пропитала одежду и стекала вниз, окрашивая очертания золотой звезды в грязно-бордовый.
Марка приволокли к соседнему щиту, что был вмонтирован в помост, и в считаные секунды, в точности как и Леонида, приковали его руки к стене. Услышав звон смыкающихся оков, Леонид чуть дернул головой в его сторону, содрогнулся всем телом и бездушно повис. Его голова упала на грудь, а выпученные от ужаса стеклянные глаза замерли, как у куклы. К моменту, как Марка приковали к щиту, он был мертв.
Я повторяла это снова и снова, когда стражники отошли и Марк впервые за долгое время чуть приподнял голову. Его глаза бешено метались по толпе.
– Мария? – еле слышно, одними губами сказал Марк.
Он увидел меня ровно в тот момент, когда я хотела оглянуться и найти в толпе Алика, Муну, Питера – всех, чьи воспоминания были способны заглушить страх и боль. Я собиралась позаимствовать их и передать в сознание Марка до того момента, как он успел бы понять, что произошло. Но он заметил меня раньше и сквозь пелену слез смотрел так, будто пытался понять, не сходит ли с ума.
– Нет, – сглотнув, прошептал Марк и зажмурил глаза, словно я была видением, которое он пытался развидеть. – Ты точно не можешь быть здесь. Мне либо кажется это, либо… – Он вновь открыл глаза, и на несколько секунд за ужасом и паникой я вновь увидела в них цепкость и ясный ум. – Ты у меня в голове. Ты… так ты связывалась с Диспенсером, верно?
– Да.
– И кроме меня тебя никто не видит, – подытожил Марк, когда его белые, бескровные губы тронула болезненная усмешка. – Если ты явилась сюда за возмездием, то придется встать в очередь. Кажется, тебя уже опередили.
Его хриплый безжизненный голос едва ли перекрывал ветер. Мне казалось, он будто вплетался в его звуки – тихо, устало и обреченно.
– Мне не нужно возмездие, – прошептала я.
– Я не герой, Мария, – дрожа всем телом, мучительно выдавил Марк. – Андрей такой, Алик, может быть, даже Питер. Будь они на моем месте – они все, – то никогда бы не допустили уничтожения Мельниса и не опустились до того, что я совершил после. Все они умерли бы за то, чтобы остановить Леонида, но не я. Я никогда не был смелым. В отличие от них, я не герой, я…
– Я здесь, чтобы помочь, – я приблизилась к Марку и дотронулась до его плеча.
Марк смотрел на меня так, будто бы впервые видел.
– Почему?
– Я тоже не герой. Я только и умею, что бежать, – я облизнула пересохшие губы и шагнула ближе. – Перед тем как оказаться на Мельнисе, я бежала с Кериота. Я бегу всю свою жизнь, Марк. Сначала оттуда, потом из Диких лесов. В отличие от тебя, я все еще продолжаю бежать, скрываясь от Конгресса.
– Ты не знала, что делаешь, – безжизненно сказал Марк, – в отличие от меня.
– Это не лучше. Можем, конечно, посоревноваться в трусости, но, боюсь, у нас нет столько времени.
На самом деле его не осталось совсем. Марк опустил подбородок, и его взгляд скользнул на грудь – туда, где уже мигал красный маячок прицела. Его и так выцветшее бледное лицо посерело еще больше, словно он уже давно был мертвецом. Он едва держался на ногах. Они дрожали так сильно, что если бы не оковы на руках, Марк уже давно рухнул бы на землю.