Рия Райд – Пламя Десяти (страница 23)

Хелим Ланис был первым, кто за три часа слушаний высказался за применение казни. Но если в рядах повстанцев тут же послышались радостные возгласы, в Галактическом Конгрессе это мгновенно посеяло смуту.

– Никто не отрицает виновность дома Крамеров и то, что их наказание должно регулироваться в рамках закона. – Быстро сменившееся изображение на экране и краткая подпись известили о том, что слово перешло графине Лиане Багговут. – Но законы лиделиума предусматривают и десятки других мер ответственности: от востребования контрибуции до пожизненного заключения и ссылки.

– Ни одна из этих мер не соответствует тяжести преступления Крамеров. Они не просто нарушили договор Красного реестра. Леонид отдал приказ подорвать базу на Мельнисе, зная, что там находится семья Лехард. На его руках смерть еще одной династии лиделиума, а также гибель двух миллионов невинных людей, – вмешался Мартин Бернатти, и меня невольно перекосило от отвращения. Я запомнила его лицо еще с тех времен, когда, заняв сторону Диспенсеров в конфликте с повстанцами, Мартин, не стесняясь в выражениях, поносил вторых. Кажется, он был в числе тех, кто считал всех нас террористами.

– Отрадно слышать, что вы так высоко цените жизни людей, которых буквально вчера призывали истребить как паразитов, – донесся с голограммы знакомый голос. Впервые за время слушаний Андрей Деванширский вступил в полемику. Его зеленые глаза пылали ненавистью. – Разве не так, Мартин? Разве не вы говорили, что повстанческие базы – это язвы империи, которые бесполезно «лечить»? Что всех их следует немедленно предать огню?

– Я говорил метафорически, – побагровел Мартин Бернатти, – я имел в виду вовсе не это. Трагедия на Мельнисе выходит за рамки внутриполитического конфликта Кристании. Это локальные распри. Один дом лиделиума счел себя вправе зверски уничтожить второй.

– Так, может быть, все дело в том, что на месте агрессора оказался не тот дом? – уточнил Андрей Деванширский. – Если бы вместо Крамеров приказ об уничтожении Мельниса отдали, к примеру, Диспенсеры, ваше мнение было бы столь же твердым? Или те действия, которые, с одной стороны, воспринимаются актом чудовищной агрессии, в другом случае можно назвать правосудием?

– Честь дома Диспенсеров неоспорима! Последние годы они демонстрируют невероятное терпение и милосердие, позволяя вам стоять здесь и бросать подобные оскорбления. Стоит ли говорить, что в данном случае ваше сравнение крайне унизительно и неуместно?!

– Как я понимаю, единственное, что уместно, на ваш взгляд, мистер Бернатти, это поворачивать закон в свою пользу!

Конгресс взревел. До этого в глазах Марка Крамера сквозило лишь отчаяние, но теперь, впервые за все время, в них зажглось что-то еще. Его взгляд был прикован к Андрею, словно тот был единственным человеком на трибунах.

– Но ведь причастность к трагедии на Мельнисе – не единственное, что можно предъявить Крамерам, – подала голос Изабель Кортнер. Когда изображение на экране переключилось на нее, я невольно задержала дыхание. Ее капсула, что находилась в отдалении, тут же подалась вперед. – Разве не они отдали приказ подорвать корабль, на котором вы позже отправились на Мельнис?

Это был удар ниже пояса. Изабель Кортнер с мрачным торжеством смотрела на Андрея Деванширского, у которого из лица мигом ушла вся краска.

– Как видите, я стою здесь перед вами, мисс Кортнер, живой и невредимый, – сглотнув, сказал он. – Если бы я хотел призвать Крамеров к ответу за покушение на мою жизнь, я бы уже сделал это.

– То, что вы не хотите призвать их к ответу, не говорит об их невиновности. Тем более, насколько мне известно, тогда с вами на корабле была и Мария Понтешен. Дом Крамеров в ответе за покушение на жизни представителей целых трех династий лиделиума меньше чем за два месяца. И это уже не говоря о том, что они сделали с двумя миллионами повстанцев.

На Марке Крамере не было лица, когда Изабель Кортнер посмотрела сначала на него, а потом на Леонида.

– К огромному сожалению, герцогини Понтешен нет сегодня среди нас, – неожиданно подал голос Питер Адлерберг. – Очевидно, она не спешит предъявить свои обвинения дому Крамеров.

– А как насчет вас, мистер Адлерберг? – тут же обратился к Питеру Мартин Бернатти. – Разве не вашу семью по ошибке изначально обвинили в уничтожении Мельниса? Или Адлерберги больше не желают отстаивать честь своего дома…

Роберт Адлерберг, что до этого момента воздерживался от комментариев, тут же подорвался на месте.

– Вовсе нет, Мартин. Мы не намерены терпеть нанесенных нам оскорблений. Я полностью солидарен с вами. Дом Крамеров должен ответить за содеянное по всей строгости закона. Наша семья требует применения самой тяжелой меры наказания. Мы требуем смертной казни для всех Крамеров!

– Твое оскорбление настолько глубокое, Роберт, что ты требуешь ответа не только с Леонида, но и с его племянника-сироты? – подал голос Карл Багговут. – Смерть двадцатилетнего мальчишки будет для тебя достаточной компенсацией?

– Да как ты смеешь… – процедил граф. Питер Адлерберг бросился к отцу, но тот остановил его, даже не обернувшись и грубо перехватив за руку.

– Это мелочно, Роберт, – продолжал Багговут. – Я всегда с большим уважением относился к дому Адлербергов. А теперь оказывается, его достоинству может нанести оскорбление одна глупая ошибка?

– Это не ошибка, Карл, – почти кричал Роберт, трясясь от ярости, – Крамеры не просто скрывали свою причастность к подрыву Мельниса, но и были готовы смотреть, как мы входим вместо них на плаху! Пока моего сына как скот держали в треклятой камере в Диких лесах, никто из них и не подумал за него вступиться. Все это время Марк Крамер был там. Он приходил к моему сыну и смотрел ему в глаза. Он был готов, что тот умрет за него, и ничего не сделал. Так с какой стати Адлерберги должны проявить к нему милосердие?!

– Спроси это у своего сына, Роберт. Быть может, у него на этот счет другое мнение.

На Питере Адлерберге не было лица. Он казался бледным, почти серым, когда смотрел на Карла Багговута, крепко сжав челюсти.

– У вас другое мнение, Питер? – уточнил один из судей. – Несмотря на то что ваш отец высказал позицию вашего дома, у вас также есть право слова.

– Мне хорошо известно о моих правах, – процедил Питер, избегая пристального взгляда отца. Его глаза были обращены к кому-то другому. Я могла только догадываться, что там, куда он смотрел, стоял Андрей Деванширский. – Раз уж Верховный суд так интересует мое мнение, я считаю, преступления Леонида Крамера весьма достойны смертного приговора.

– А Марк Крамер? Насколько нам известно, он один из ваших ближайших друзей.

Питера передернуло так, будто его облили кипятком.

– Ваша честь знает способ измерять глубину дружеской привязанности?

– Я бы попросил вас вспомнить, где вы находитесь, и воздержаться от сарказма, мистер Адлерберг. В данной ситуации это крайне неуместно.

Питер сжал челюсти. Казалось, каждое слово давалось ему с невероятным трудом, будто их насильно вырывали у него из груди.

– На данный момент я не имею претензий к Марку Крамеру. Я считаю, что его… невмешательство в дело моей семьи было обусловлено моральным давлением Леонида.

На лице Андрея Деванширского промелькнуло облегчение, и изображение на экране тут же переключилось на Лаима Хейзера. Он взял слово, дождавшись, когда представители Верховного суда успокоят толпу. Едва волнения на трибунах смолкли, его голос звоном пронесся над Конгрессом.

– Никто не умаляет вины Леонида Крамера в чудовищной расправе над Лехардами и жителями Мельниса, но призывая Верховный суд вынести смертный приговор не только ему, но и Марку, мы ведем себя как варвары, – суровый вид невысокого, но грузного Лаима компенсировался поразительно мягким взглядом. Произнося речь, он словно обращался к Марку Крамеру, что впервые за долгое время вновь поднял голову и посмотрел на него с невысказанным отчаянием. – Законы, оставленные со времен Десяти, крайне жестоки. Возможно, они были справедливы в прошлом, когда галактика задыхалась от междоусобных войн, но не сегодня. Дом Хейзеров выступает против применения смертной казни. Он также выступает против того, чтобы Марк Крамер отвечал за содеянное Леонидом. Дети не должны нести на себе грехи отцов, и я считаю крайне несправедливым то, что Марку Крамеру выдвигаются те же обвинения, что и Леониду. Я знаю этого мальчика всю жизнь, – когда взгляд Лаима вновь устремился к Марку, в его глазах отразилась бесконечная печаль. – Он мне как сын. Марк рос на моих глазах. Он лучший друг моих детей – Алика и Муны, он член моей семьи. И пусть это прозвучит неуместно, я готов поручиться за него перед всем Конгрессом. Он не способен на убийство, и тем более убийство своих друзей. Разве то, что все они сегодня здесь и занимают его сторону, не служит лучшим доказательством? Если не верите мне – послушайте моих детей, они были рядом с Марком последние десять лет. Они знают его, как никто другой.

Я заметила, как Андрей Деванширский убрал руки с перил, пытаясь скрыть дрожь в пальцах, и сдержанно кивнул Лаиму Хейзеру.

Речи Алика и Муны Хейзеров, что последовали за словом отца, были куда более длинными и не менее трепетными. Вначале Алик Хейзер рассказал о детстве Марка – о том, через что ему пришлось пройти после смерти родителей, и о его жизни с дядей. Муна Хейзер, которая выступала сразу после брата, рассказывала уже о юности Марка. О том, что зачастую он был безвольной пешкой Леонида, с которым тот общался исключительно языком шантажа и угроз. Так же как и отец, Муна выступала за снятие всех обвинений с Марка. По ее мнению, Леонид Крамер должен был понести наказание в одиночку.