Рия Райд – Лиделиум. Кровь Десяти (страница 2)
Ее отец грустно улыбнулся. Говорить на арианском в кругу семьи было еще одной приятной традицией.
– Si seas Pontehen. Kandel tandi si alisas ryn[10]. Еще ничего не кончено.
Анна знала, что это не так, но заставила себя улыбнуться в ответ. Все кончилось еще тогда, когда Константин подарил ей свое проклятое обещание. А ведь когда-то она верила, что именно он станет тем, кто сотворит чудо, тем, кто сможет с ней изменить мир, а не утопить его в крови.
– Я получил сообщение от Закира Бренвелла, – сообщил Элиас, устало откинувшись на спинку сиденья и бросив быстрый взгляд в сторону окна, – они помогут нам на границе.
– Слава Десяти! – выдохнула Ариана, с воодушевлением посмотрев на мужа. – Это отличные новости.
Анна сделала вид, будто считала так же, будто и вправду верила, что это может их спасти. Ее мать с благодарностью подвинула к себе свою чашку, но перед тем, как сделать глоток, вдруг задержала ее у лица и приблизила нос к бортику.
– Кориандр, – с восторгом прищурилась она, – и, кажется, листья вельвичий…
– Как ты любишь, – напомнила Анна.
Ариана-Корнелия всегда умела восхищаться простым вещам, находить радость в таких мелочах, на которые любой другой даже не обратил бы внимание. За это Элиас называл ее gis li[11] или же просто dash’[12], как и Анну. Полное имя Арианы они не использовали практически никогда – несмотря на красоту и звучность, оно совсем ей не шло, как серебро не идет к золоту, а грубый искусственный свет к солнечным лучам. Анна обычно смеялась, когда Элиас говорил, что она похожа на мать. От нее ей, безусловно, достались бледно-серые глаза и высокий лоб Нозерфилдов, но все остальное, включая характер отца, было наследием Понтешен. Элиас, конечно же, знал это, но признавал, лишь когда жены не было рядом, чтобы ей было не так обидно.
– Si orand parias day hantly darmut. Te seas Pontehen[13], – говорил он.
– Lin zilach vi[14], – отвечала Анна.
Элиас знал и это. Вероятно, поэтому, в отличие от большинства мужчин, никогда не мечтал о сыне.
– Тысяча ваших спиногрызов не стоят и пальца моей дочери, – повторял он, когда его в очередной раз бестактно спрашивали, не планируют ли они с Арианой обзавестись наследником мужского пола.
У его любви, восхищения и непоколебимой веры в дочь не было условий и срока годности. Он не усомнился в ней даже тогда, когда в Лиделиуме поползли слухи о ее постыдной связи с кузеном Вениамином Нозерфилдом. Элиас впервые и совершенно случайно услышал об этом от Леонора Багговут, когда проводил тому экскурсию по заповеднику с рейхисами – гигантами с массивным птичьим телом, крючковатым клювом и мощными чещуйчатыми лапами, обитающими на Ландере и представляющими из себя особое достояние семьи Понтешен. Он велел приспустить поводья одной из особей и перехватить их в самый последний момент, когда огромный изогнутый клюв рейхиса оказался в смертельной близости от лица Леонора.
– У вас есть два пути, друг мой, – с могильным спокойствием уведомил он, перехватив графа за шиворот и не позволив увернуться от животного, – поклясться собственной кровью и честью дома Багговут, что вы никогда больше не повторите эту омерзительную ложь, или замолчать навсегда. Что выберете?
Остолбенев от ужаса, Леонор едва смог выдавить через побелевшие губы хлипкие извинения и клятвенные заверения, что никогда в жизни больше не посмеет усомниться в благопристойности имени Понтешен.
В тот же вечер Элиас впервые вызвал к себе Анну, чтобы задать ей один-единственный вопрос.
– Я спрошу лишь раз и обещаю: что бы ни происходило, мы больше никогда не вернемся к этому разговору. В тех поганых слухах, что разносят такие стервятники, как Багговут, есть хоть крупица правды?
Элиас Понтешен сказал это с горечью, но даже тогда в его глазах Анна не увидела и тени презрения или злости. В них был страх, боль и бесконечное чувство вины, будто Элиас корил себя за то, что его дочери приходится через это проходить. Анна всегда была с ним искренней и потому в тот вечер тоже сказала то, что думала.
– Kandeli fea lagri pan, lakki[15].
И поняла, что поступила правильно, когда на лице Элиаса отразилось невообразимое облегчение.
– Слава Десяти, – выдохнул он, – я так и думал, dash’[16], я так и думал…
Элиас был самым умным, самым чутким и понимающим отцом на свете, но оставались вещи, которые даже он был не способен принять. Как Анна могла винить его за то, что при всех его достоинствах он все еще оставался человеком?
Сейчас, когда он сидел перед ней исхудавший, измученный и постаревший, Анна убеждалась в этом снова. Ее отец, как seas Pontehen[17], мог сломить или же провернуть в свою пользу любые обстоятельства. Однако это не означало, что они не могли сделать с ним то же самое.
– Так ты присоединишься к нам? – уточнил Элиас, когда Анна подала ему его чашку, но так и не заняла место за столом.
– Telande, lakki[18]. Это ведь наша традиция, – она подошла к нему со спины и, обвив руками его плечи, прислонилась щекой к голове. – «Мои привычки выше воли. Я смел, отчаян и упрям», – пробормотала она. – Помнишь эту старую песенку? Ты пел мне ее в детстве.
– Я помню, – подхватила Ариана, сделав несколько крупных глотков и прижав пальцы к губам. Ее глаза вспыхнули восторженным задором. Розовые лучи играли бликами на ее лице и в темно-русых, с прорезями рыжины волосах. На мгновение она показалась Анне совсем юной, будто была моложе даже ее самой. – Kalidel heris pam le krey[19]. Ну ты и вспомнила, дорогая. Сколько тебе было? Три? Пять?
– Я и сам уже не помню, – признался Элиас.
– Ты пел ее почти каждый день, – обиженно заметила Анна.
– Ты не отпускала меня, пока не заснешь. В те годы было спето много песен, – пробормотал Элиас, и она услышала в его голосе грустную улыбку. Он сделал пару глотков и, отставив чашку, с нежностью взглянул сначала на дочь, а после – на жену. Его плечи расслабленно опустились, а в пальцах исчезла дрожь.
Анна поморщилась.
– Я помню их всех. У тебя никогда не было голоса, lakki[20].
– Какая бесстыдная, оскорбительная ложь!
– Это правда, дорогой, – расхохоталась Ариана. – Ты хрипел и выл, как старый рейхис, даже Райза пряталась от тебя в северном крыле. Никто, кроме Анны, не мог вынести это больше пяти минут. Это было ужасно.
– Но очень артистично, – весело подбодрила Анна. – Ты всегда так смачно растягивал гласные на концах…
– О да! – подхватила Ариана. – Я это помню. А еще для большего драматизма постоянно повторял последние несколько строк. Снова, и снова, и снова…
– Ему просто было лень начинать песню заново, – предположила Анна.
– Вот она, благодарность, – с досадой пробормотал Элиас, – Fargut heris lim[21]. Надо было ужинать вместе с Райлой.
– Напомни, как там было! – воодушевленно взмолилась Ариана, поддавшись вперед и посмотрев на дочь. – «Где сила вод журчащих сгинет…»
– Стихнет, – поправила Анна. – «Где сила вод журчащих стихнет», она так и называлась. Единственная песня lakki[22] не на арианском. Помню ее от первого до последнего слога.
– Все не так, – остановил их Элиас, в возмущении приподняв руку, – вы произносите не с тем акцентом! Он должен быть на первом слове. И вместо «журчащих» – «урчащих». Это песня о юноше, который настолько поверил в себя, что бросил вызов самой смерти.
– Вздор! Это все твои выдумки, danchi, в оригинале было не так.
– В оригинале было лучше, – засмеялась Анна.
– Я Элиас Понтешен, – осадил их Элиас. – Я сам знаю, как лучше!
Ариана расхохоталась, когда он, набрав в грудь больше воздуха, начал петь с самого начала – так, как, по его мнению, должна была звучать старая баллада.
– О Десять, – простонала она, зажимая уши. – Kai si pases![23]
Элиас Понтешен обладал множеством талантов, но тонкий музыкальный слух в них определенно не входил. Анна до слез смеялась вместе с матерью, но, когда отец дошел до припева, не выдержала и подхватила песню на первой же строчке.
Ариана сдалась и присоединилась к ним со следующего куплета. На ее щеках выступил румянец, а может, дело было в алых лучах, что скользили по ее лицу и отражались в радужках глаз. Как до этого к отцу, Анна подошла к ней со спины и, обняв за плечи, прислонилась щекой к макушке. Теплые ладони Арианы тут же накрыли ее руки.
– Dash’, – выдохнула она между строчками, – моя драгоценная.
Ее мягкие волосы пахли анисом и ванилью. Она чуть раскачивалась в такт песни, но делала это все медленнее и тише. Элиас пел и улыбался, глядя на них, и впервые за долгое время Анна заметила, что с его лица исчезла печать трагичной обремененности. Его лоб разгладился, мышцы лица расслабились, а на глаза выступили слезы.
Кроме их пения, в резиденции не осталось ни звука. Казалось, весь мир остановился, замер, остекленел. Были лишь их голоса, бесшумные лучи, скользящие по гостиной, и алое пламя заходящего на горизонте Анакреона. Анна отпустила руки матери и заняла свое место за столом.