Рия Радовская – Воля владыки. В твоих руках (страница 33)

Прежде чем идти на поиски знаний, Лин снова заглянула к клибам. Попросила все-таки добавки к завтраку, а еще — сказать Хессе, если та появится, что Лин в библиотеке, и сообщить о времени в половину десятого. А наверху прежде всего свернула в комнату для изысканных занятий — нужен новый блокнот и карандаш, идти на уроки по истории и законам, не имея возможности что-то записать, было бы вопиющим идиотизмом.

И только здесь поняла до конца, как лихорадило сераль в последние дни. Наброски всегда аккуратной Тасфии россыпью валялись на столе, несколько листов и вовсе упали на пол, и никто их не поднял. У мольберта, за которым любила рисовать Сальма, осталась не закрытой коробка с красками, грязные кисти торчали из стаканчика с бурой водой. Как будто эти двое убежали отсюда внезапно, да так и не вернулись. Лин посмотрела на незаконченный рисунок на мольберте. На этот раз не море и не скалы, а тонкая фигурка анхи в праздничном наряде. Причем анха — без лица, с едва намеченной прической, а вот наряд прорисован детально — узорчатые шаровары и лиф, широкий праздничный пояс, длинная накидка, скрепленная брошью-листом на цепочке. Лин покачала головой: хорошо, что Сальма отвлеклась от тоски по родному Баринтару, но все же странная смена направления. Даже интересно, с чего бы.

Блокнот нашелся без труда, и тут вспомнилось, как у Асира — когда тот был занят посольством, а Лин бездельно ждала ночи — тянуло рисовать. Что ж, здесь и сейчас никто ей не помешает. Она села в кресло у окна, пристроив блокнот на коленке, как привыкла в саду. Замерла, прикрыв глаза.

Она никогда не думала, что именно хочет нарисовать. На бумагу ложилось то, что смущало или тревожило, вызывало тоску или радость. Дурацкий, но удобный аналог психотерапии, как сказал однажды Каюм, застукав ее на дежурстве над кипой исчерканной бумаги. А здесь… Асир сказал тогда — «Ты хорошо рисуешь». Лалия наверняка тоже посмотрела, но комментировать не стала.

На самом же деле, рассматривая нарисованные лица, Лин видела те отголоски эмоций и мыслей, которые в реальности замечала инстинктивно, но не успевала осознать сразу. Иногда это было полезно, иногда — просто делало воспоминания более живыми. Набрасывая лицо Асира в момент, когда тот потребовал ответить, что происходит, и рядом — другое, каким оно стало в конце того не слишком легкого разговора, Лин всего лишь хотела сохранить то утро — не только в памяти. Память тускнеет и путает, в памяти могут застрять совсем не те слова, которые важны на самом деле, а лица не лгут.

Лицо Асира получилось странным. Лин помнила сначала гнев, затем — легкий налет отчуждения, понимание с оттенком то ли недовольства, то ли раздражения. Но не помнила того, что явственно увидела сейчас. Желание. Хорошо скрытая, затаенная боль. Или тоска?

Внизу послышались голоса, Лин спохватилась, что совсем забыла о времени. Проскользнула в библиотеку, кажется, совсем немного опередив поднимавшихся наверх Сальму и Тасфию. Здесь тоже были удобные кресла, и никто не мешал ни рисовать, ни думать.

Отчего-то вспомнился с трудом сдерживающий даже не смех, а ржач Ладуш. «Владыка пытается сделать что?» — «О бездна, владыка пытается положить ее в постель к другому кродаху». Лин ведь не сказала «положить в постель», да и Асир на самом деле вряд ли именно это имел в виду, говоря о свободе выбора и о том, что она просто не знает других кродахов. Тогда Лин, пожалуй, обиделась. Не настолько сильно, чтобы не суметь сдержаться, но достаточно, чтобы выкинуть из головы совет, которому не собиралась следовать. А сейчас стало интересно — Асир правда думал, что она начнет сравнивать его с другими и выбирать? Не хотел отпускать, но отпускал?

Рука сама потянулась к ленте на шее. Мягкая кожа, прохлада жемчуга. И жар, стоит лишь вспомнить объяснение с Асиром.

Едва войдя, тот посмотрел Лин на шею. Кажется, даже безотчетно. Как агент охранки Лин сделала бы вывод, что Асир думал о своем подарке днем и гадал, наденет она его или нет. Как человек, немного узнавший владыку, была уверена, что тот вообще не вспоминал о такой мелочи на фоне всех навалившихся дел. Но сейчас — вспомнил сразу. Похоже, и правда хотел этого, несмотря на все его «не торопись» и «подумай».

— Не надейся, я не отказалась, — Лин подхватила со стола халасан и пошла навстречу. Остановилась в полушаге, так что пришлось запрокинуть голову, чтобы поймать взгляд. — Я хочу, чтобы ты мне его надел. Сам.

— Ты упряма, как стадо диких ишаков, — мрачно сказал Асир, но Лин показалось, что под этой мрачностью больше удовлетворения, чем недовольства. — Не важно, кто затянет эту удавку на твоей шее, это не обязательства, только символ.

Он развернул Лин за плечи, спиной к себе, забрал халасан из рук. Обхватил шею ладонью, слегка сжал, заставляя запрокинуть голову.

— Ты моя, пока хочешь этого. Помни, халасан можно снять в любой момент.

— Имею я право на собственный символ? — Лин спросила это резче, чем надо бы: если уж честно, ее огорчило и обидело, что вместо метки владыка отдаривается этим… халасаном. Перекладывает решение и ответственность целиком на Лин. — Я хочу, чтобы ты тоже признал, что я твоя. Хотя бы тем, что именно твои руки затянут на мне эту штуку.

Пальцы на шее сжались крепче. От Асира потянуло смесью желания и раздражения.

— Мы уже говорили об этом, но ты все равно не понимаешь. Я даю тебе возможность, которой лишены слишком многие анхи Ишвасы. А что делаешь ты? Провоцируешь. Каждым словом, каждым запахом.

Кожаная лента обхватила шею. По сравнению с рукой Асира она показалась ледяной, и Лин поежилась. (1d51a)

— Не дергай анкара за усы, это может плохо кончиться. Для нас обоих.

Дергать анкара за усы и злить Асира Лин не собиралась. Тот, в конце концов, хотел как лучше, и при другом раскладе Лин могла бы очень даже оценить готовность владыки дать ей свободу. Кто ж виноват, что она уже выбрала. Умудрилась выбрать кродаха, который почему-то не мог или не желал поверить в ее выбор.

«Не был бы ты владыкой, сказала бы — кретин», — Лин захлопнула блокнот и все же направилась к полкам, поискать чего-нибудь вменяемого.

ГЛАВА 20

Хесса уже который рассвет встречала так — без сна, лежа с закрытыми глазами, впитывая в себя запахи спальни Сардара и его самого. Тот вскакивал ни свет ни заря, и Хесса, не обнаружив его рядом в то, самое первое утро после ее бредовых откровений, больше так не лажала: просыпалась сама, будто по команде, и лежала, вслушиваясь в сонную тишину и спокойное, ровное дыхание рядом. За несколько дней это стало каким-то странным ритуалом. Сначала лежать и слушать, потом — снова лежать и слушать, только уже каменея, чтобы проснувшийся Сардар ничего не заподозрил.

Слушать, как он ходит, быстро, но почти бесшумно по комнате, открывает дверь в купальню, прикрывает ее, и плеск воды едва слышно, возвращается обратно, звякает ремнем, шуршит одеждой, опрокидывает в себя чашку кофе в комнате, где клиба уже накрыл завтрак, а потом, всего пару мгновений, стоит на пороге спальни, прежде чем уйти. И Хесса, не видя, чувствует его взгляд. Как раз из-за этого взгляда, который так ни разу и не отважилась перехватить, она и не спит по утрам. Из-за всего остального — тоже, но из-за взгляда — особенно. Что-то ведь он да значит, верно? От Сардара в эти секунды пахнет ожиданием, сожалением и какой-то непонятной растерянностью. Навязчивая идея открыть глаза, увидеть все самой и понять наконец, что это значит, не оставляет Хессу ни днем, ни ночью, но она не отваживается. Почему? Хрен знает. И ждет течки с остервенелым нетерпением, потому что в течку все гораздо проще. Пугает до нервной трясучки только одно: что после течки ничего больше не будет. И вроде нет для этого причин, а все равно страшно. И этот страх бесит.

Хесса осторожно, так, чтобы ненароком не разбудить раньше времени, сжала кулаки. Впилась ногтями, медленно вдохнула и выдохнула. То, что было — не причина даже, а так, мерзкое, дурацкое, ни в какие ворота не лезущее недоразумение: Сардар ее не трахал, ни разу с тех пор, как вытащил из карцера. Они засыпали вместе, на одной блядской кровати, кродах и анха, ночь за ночью, но ни разу… Кулаки сжались крепче. Не помогало, и Хесса еще с силой прикусила губу — накатило, чтоб его, совсем не кстати. Не хватало и правда разбудить.

У нее были объяснения — Сардар возвращался к себе вымотанным, уставшим, до анхи ли тут. Не жрал ни хрена, только глушил вино. Графинами. Ну, не совсем уж глушил, так, один или два приканчивал, с небольшой помощью Хессы, которая тупо молчала, сидя рядом, боясь даже пялиться ему в лицо. И не то чтобы Сардар ее игнорировал, но Хесса не чувствовала желания, только усталость и обреченность, от которой любые слова застревали в глотке. Хотелось взвыть, расколошматить пустеющие графины об башку Сардара или свою собственную. Что-то было не так, и это что-то вползало внутрь, распирало, давило на ребра, так что иногда тяжело было даже дышать. По-хорошему, стоило просто не приходить. Но ближе к ночи Хессу тянуло к Сардару невыносимо, она металась по своей комнате в серале и понимала, что не выдержит, не сможет остаться здесь, когда там… Может, она успокаивала себя, может, просто хотела заблуждаться, но отчего-то казалось, несмотря ни на какие доводы разума, что это нужно не только ей. Но что она могла дать Сардару, кроме собственного тела, которого тот не хотел?