Рия Радовская – Воля владыки. У твоих ног (страница 17)
Владыка неожиданно легко согласился, видимо, всерьез собирался разобраться в странных изобретениях чужого мира. Лин даже немного посочувствовала Сааду. Асиру не было скучно слушать о холодящих ящиках и проводах. Он не смотрел с восторгом, как мальчишки из трущоб, когда им рассказывали о Верхнем городе с шикарными кинозалами, ресторанами и портом, в который приходят лайнеры с материка. Его интерес был скорее практическим. Но Лин готова была поклясться, что он тысячу раз подумает, прежде чем попытается внедрить что-то иномирное в своей Имхаре. А может, даже прикажет казнить с десяток ученых, чтобы другим неповадно было менять природу, как заблагорассудится. Во всяком случае, идея получить в лаборатории мясной полуфабрикат вместо жирного, сочного, свежего куска баранины его точно не привлекала.
— Чай? — предложил владыка. — Или кофе?
Сумерки давным-давно сгустились, с бархатно-черного неба сияли невероятно крупные, яркие звезды, оглушительно трещали в кустах цикады. Только рокота прибоя не хватало для того, чтобы вообразить себя скучающей на дежурстве, когда все спокойно и можно коротать время за трепом обо всем подряд. Лин невольно улыбнулась сравнению.
— Кофе. Хорошая ночь.
Глава 11
Еще одна отвратительная ночь. Не то чтобы у Хессы хоть когда-нибудь случались хорошие, беззаботные ночи, но немного спокойствия она могла себе отвоевать, выцарапать, выгрызть, выбить в конце концов. Но не во дворце владыки. Здесь она была не просто вещью, не просто анхой — мусором, пылью под сапогами и сандалиями, ничтожеством. Вторая ночь во дворце только начиналась, а у Хессы уже резало в глазах от недосыпа и идиотских подступающих слез. Она боролась с ними как могла, презирала себя, даже ненавидела, но во время течки справиться с желанием, засунуть поглубже трижды проклятую похотливую суть анхи никогда не получалось. Пока еще соображала, могла держаться, пусть и из последних сил. Не подвывать, не скулить, не бросаться на дверь в надежде, что хоть кто-нибудь услышит, сжалится и войдет. Стражник, пробегающий мимо слуга из клиб — плевать, уже плевать, лишь бы почувствовать чужой запах, лишь бы притупить жажду.
Из маленького, забранного решеткой окошка под потолком лился лунный свет. Хесса смотрела на него, привалившись спиной к холодной стене. Лежать она больше не могла, только ежиться, неловко подтягивая связанные колени к груди, и стискивать зубы от злости и бессилия.
Разряженный петух Ладуш не причинял боли, когда расковал утром, а потом вязал по рукам и ногам, наоборот, будто нарочно издевался — прикасался мягко, стягивал не слишком туго, но все равно не развяжешь — Хесса пробовала. Ободрала в кровь запястья, чуть не вывихнула плечи — не помогло. Тонкие тряпки, в которые ее вырядили вместо привычных домотканых штанов и рубахи, щекотали ставшую чересчур чувствительной кожу, раздражали мягкими, незнакомыми ощущениями. Шаровары давно промокли и теперь облепляли задницу, так что при любом даже намеке на движение Хесса вздрагивала и морщилась.
Она не знала, что ей уготовано — может, свихнется к утру, а может, швырнут на потеху стражникам. Соберется привычная толпа с подначками и улюлюканьем. Будут смотреть, жадно капая слюной, или даже поучаствуют в забаве. Какая, к бестиям, разница, где она — посреди трущоб или во дворце? Кродахи везде одинаковые — наглые похотливые твари, которым плевать на всех, кроме себя. С Рыжим можно было договориться хотя бы на полноценную вязку, пусть и со зрителями, здесь договариваться не с кем. Значит, будет много кродахов и много боли. От одной мысли к горлу подкатывала тошнота, но в голове уже мутилось. Желание с каждой минутой становилось все острее, а значит, скоро станет все равно с кем, как и сколько раз.
Дверь открылась, когда Хесса наконец сдалась и позволила себе закрыть глаза, отдаваясь ощущениям, проваливаясь в вязкое, жаркое томление. В ноздри ударил запах кродаха — сильный, яркий, свежий, как глоток ледяного воздуха. Знакомый. Только раньше от него не заходилось так сердце и все внутри не орало оглушительно: «Хватай! Держи! Выпроси, вымоли хоть немного близости. Вперед!»
Она с трудом приподняла тяжелые веки. В первую секунду даже не разглядела ничего: все плыло, как в густом тумане. Только запах вел, направлял, подталкивал. Хесса жадно втягивала его носом, хватала пересохшим ртом. Ее уже трясло, клацали зубы, как у припадочной. Первый советник владыки. Подлец, скотина каких поискать, проклятый Сардар, склонялся над ней — паршивой анхой из трущоб, как будто так и надо. Как будто пришел не проверить пленницу, а зачем-то еще. Хотя с какой стати ему проверять трущобную анху? Вчера уже напроверялся. Хесса до сих пор чувствовала жесткую хватку в волосах, колено на спине и мягкий ковер, в который ее тыкали мордой, как обделавшегося щенка.
— Сейчас развяжу, — сказал Сардар. — Вздумаешь беситься — вырублю.
Голос его звучал низко и раскатисто, посылая нервную дрожь по всему телу. Хесса хотела заорать, рвануться подальше, врезать головой под челюсть, но все силы уходили на то, чтобы сдерживать рвущиеся из глотки стоны. Текло уже неостановимо, тонкая промокшая тряпка впивалась в промежность не хуже дерюги, даже, пожалуй, сильнее.
Сардар не развязывал, просто располосовал кинжалом веревки и подхватил на руки.
— Какого… плешивого… мерина? — с трудом выдавила Хесса. По слову, еле ворочая языком. Получался какой-то убогий хрип вместо нормального возмущения. — Я сама могу!
— Заткнись. Будешь волочиться по коридорам до утра, соберешь всех встречных или свалишься по дороге.
— Куд-да ты меня тащишь, ур-род? — Хесса старалась совладать хотя бы с руками, но без толку — они тянулись схватить, удержать. Под тонкой рубашкой Сардара было тело — горячее, гладкое, сильное, чтоб ему провалиться, тело кродаха, и тянуло к нему со страшной, выворачивающей душу и мозги силой.
— Есть варианты? — выплюнул тот. — Трахать, психичка недоношенная.
— Убью, — пообещала Хесса, вцепляясь в его плечи сильнее.
— В другой жизни. Последний раз предупреждаю — не выделывайся.
— А то что?
— Оглушу и разберусь в бессознанке.
По глазам ударил яркий свет. Хесса зажмурилась, почувствовала под собой мягкое — наверняка кровать.
— Отцепись, — велел Сардар, но Хесса уже не могла. Пальцы будто свело и заморозило намертво. — Отцепись, сказал! Не денусь никуда.
Кожи коснулось ледяное лезвие. Сардар вспарывал тряпки так же, как веревки. Хесса выворачивала шею, елозя щекой по подушке, старалась не смотреть ни на себя, ни на него, особенно на него.
— Вяжи уже, — сказала, наконец справившись с руками, сжала их в кулаки и свела над головой.
— Зачем? Веревки нравятся?
Хесса не знала, что ответить. Сардар нависал над ней — разгоряченный, подозрительный, от него тянуло жаром и возбуждением, от него плавились мозги, и он, кажется, и вправду не собирался ее связывать. Почему?
— Не нравятся, — кивнул он. — Какая еще бредятина у тебя в голове?
— Рот заткни.
— Орешь громко? — ухмыльнулся этот ублюдок. — Ори на здоровье.
— Покусать могу от боли, — выдавила Хесса, снова зажмурившись, — слишком светло, слишком близко его глаза. Она даже знала откуда-то их цвет — серые. И плевать, что сейчас черный зрачок расползался почти на всю радужку, она все равно знала.
— Совсем двинутая? Какой еще, в бездну, боли?
— Лучше заткни, — повторила Хесса. Сардар не слушал, ну и пошел он. Сам виноват.
— Как любишь? На коленях? На спине? Сверху?
— Никак! Отвали и вставь уже, урод! — вот теперь прорезался голос. Запершило в горле, а рот вдруг наполнился слюной, потому что Сардар скинул рубашку и теперь стягивал с себя штаны. У Хессы сдавило в груди — большой. Больше, чем у Рыжего. Больше, чем у Мархана и Силача Пинта. Будет больно.
Но он хотя бы один здесь. Пока.
Без веревок и кляпа было странно и страшно. Дополнительное издевательство — иллюзия, надежда, что сможешь защититься, сделать хоть что-то. Непривычно. Некуда девать руки, чтобы не тряслись, нечего стиснуть зубами, чтобы не стучали безостановочно сейчас и чтобы не орать от боли — потом. Никакой возможности сохранить хотя бы тень достоинства. Проклятый ублюдок!
Сардар замер, разглядывая ее — взгляд скользил по телу, ощущаясь горячей волной выматывающей душу похоти. Хесса, кусая губы, смотрела тоже. Не могла рассмотреть лица — в глазах плыло от слез, но ясно видела качавшийся прямо перед ней тяжелый, толстый член с крупной побагровевшей головкой. Ноги у Сардара были бледными, и казалось, что член приставлен от кого-то другого. От какого-нибудь горного великана или ракшаса.
Он протянул руку, мягко провел кончиками пальцев по щеке, снимая слезы.
Из горла рвался позорный скулеж. Чего он хочет, тварь? Чтобы его умоляли? Чтобы она сама выпрашивала каждый удар, каждое унижение?
— Чего пялишься? — не выдержала Хесса.
— Пересчитываю синяки и следы от побоев. — Сардар коснулся шрама поперек живота, и Хесса выгнулась дугой, уходя от прикосновения. — Это что?
Отвечать не хотелось, но от желания подчиниться и не перечить жгло гортань.
— Цепь.
Тяжелая, сидела крепко, сначала просто натирала, потом от кожи остались лохмотья, а проклятая цепь въедалась еще глубже, в мясо. Рыжий не давал одеться. На жаре запах крови становился невыносимым, на него летели мухи.