Рита Навьер – Сломанное сердце (страница 20)

– Слава? – обескураженная тётка взывает к парню.

– Вы о чем? – усмехается тот. – Какой шантаж, какое вымогательство? Мы всего лишь пытаемся договориться о продаже доли…

– Сразу скажу, что препираться не собираюсь. Я просто довожу до сведения, что все ваши действия противозаконны. Если вдруг вы, Валентина, сами этого не понимаете. Что последует дальше с нашей стороны? Заявление в соответствующие органы и разбирательство. И когда у вас, молодой человек, будут брать показания, вот тогда вы можете сколько угодно спорить, выдвигать свои какие-то версии происходящего, доказывать, объяснять своё участие…

– Простите, кто вы?

Я снова показываю ему удостоверение. Усмехнувшись, он гуглит в телефоне. Спустя минуту от усмешки нет и следа.

– Хорошо, – примирительно улыбается парень. – Ну, вы понимаете, что ситуация тупиковая? Мои клиенты не должны ждать неизвестно сколько. Они имеют право продать свою долю незамедлительно. Знаю, знаю, что по закону преимущественное право у Зои Ивановны. Так мы ей и предложили.

– Купить угол за два миллиона? А почему не за десять?

– Ну, мы посмотрели примерные цены, – бормочет тётка. – Мы же не должны продавать дешевле, чем…

– Это была примерная цена, – вмешивается парень, – средняя температура по больнице. В любом случае, Зоя Ивановна выкупить долю не может. Сколько вы предложили, Зоя Ивановна? Пятьсот тысяч? Но это смешно. А больше она не может. Что тут поделать?

– Зачем что-то поделывать? Есть порядок, как всё должно происходить. Во-первых, вызываем эксперта для оценки недвижимости. Только такая цена является правомерной, а не «посмотрели примерно». Во-вторых, согласовываем рассрочку…

– Ну уж нет! – вскидывается Валентина. – Мне надо сразу всю сумму! Имею право! Мне зачем каким-то кусками?

– Если вы не согласитесь на рассрочку – значит, согласуем её через суд. Это раз. А дальше будьте готовы компенсировать Зое Ивановне все расходы по коммунальным платежам за сколько лет? Пятнадцать? Я так понимаю, вы за квартиру не платили свою часть?

– Так я тут и не жила! С чего бы я должна?

– Закону без разницы, где вы жили. Как совладелица вы обязаны были делить коммунальные расходы. Это просто факт. А поскольку Зоя Ивановна все эти годы платила одна, мы взыщем помимо этих расходов так же и все пени за пятнадцать лет, и все моральные убытки, и, разумеется, все судебные издержки, как с проигравшей стороны. А это только мне вы будете должны около ста тысяч.

– Да как так-то? – багровеет тётка. Поворачивается к мужу, затем к риэлтору. – Слава? Это же бред, да?

Но тот мнется, отводит глаза.

– Слава?! Это что, всё вот так?

– Ну… смотреть надо… – бормочет он беспомощно.

– Ну, вы смотрите, – продолжаю я, – скажем, до среды. В среду встретимся в моем бюро после обеда. Сейчас дам визитку, там адрес. И тогда уже, как положено, согласуем порядок действий. Сразу говорю, про миллионы эти мифические можете забыть. А если дойдет до суда, то и «смешные» пятьсот тысяч вы вряд ли получите.

Через минуту вся эта троица уходит, и я наконец иду домой. Сил нет даже поужинать, только душ, чай и сразу спать.

Во вторник ловлю себя на мысли, что иду на лекцию к четвертому курсу и неуловимо волнуюсь. Самую малость. Просто как легкая рябь на водной глади. И всё же мне это не нравится. Напоминаю себе: он всего лишь мальчишка. А вот я – отнюдь не юная школьница, которой позволительно трепетать от мужского внимания. Вроде успокаиваюсь.

Шаламов приходит на лекцию со звонком, здоровается, к счастью, просто вежливо и вообще не выказывает ничего такого. Ни усмешек нахальных, как в пятницу, ни взглядов, от которых не по себе. С виду – обычный студент. Но, что странно, уходит он в самый конец аудитории, забирается буквально на галерку. Его компания удивленно оглядывается, шепчется. Боевая подруга Свиридова даже зовет его пару раз, но Шаламов не реагирует. И всю лекцию сидит – ну просто сама серьезность и сосредоточенность. И слава богу.

Однако после лекции он никуда не уходит. Даже с места не встает. Сначала я не обращаю на него внимания – часть студентов, облепив меня тесным кольцом, задают по лекции вопросы, и я охотно на них отвечаю. Потом, когда все постепенно расходятся, вижу – сидит. И только когда аудиторию покидает последний – Артём поднимается из-за стола и медленно идёт вниз.

Другому я бы сказала на его неспешную походочку: пошевелись, быстрее давай. Но тут подхожу к двери, стою и молча жду, когда он спустится, выйдет и я смогу закрыть аудиторию. Потому что чувствую, как недавнее волнение снова возвращается. И с каждым его шагом скачками нарастает в груди. Черт-те что.

Я себя, конечно, беру в руки и внешне выгляжу спокойно – не подкопаешься, но сердце бьется так, что его стук громче шума в коридоре. Скорее бы уже ушёл.

Но Шаламов подходит к двери и вместо того, чтобы выйти, берется за ручку и закрывает её.

19. Артём

С Ленкой у нас в эти выходные вышла эпическая ссора. А заодно – и со всеми нашими. Но началось с Ленки.

Мы договорились затусить в Модном квартале. Я согласился, но сразу шёл туда с конкретным намерением – высказать ей, чтобы впредь не совала свой нос куда не просят.

В общем-то, что хотел – то и сделал. Влетел на всех парусах в «Фо Ми», где наши засели. Ну и с ходу вывалил всё, что накипело.

Наши в первый момент малость опешили – я же обычно на людей не бросаюсь. Тут уж просто не выдержал, и сорвало клеммы.

Ленка сначала изображала полное непонимание и оскорбленную невинность. Потом я её припёр:

– Ты ляпнула при Ле… при Самариной про отель? Что смотришь? Ты?

Ленка сразу в слёзы. Припомнила, что писала за меня когда-то курсач, конспектами обеспечивала, прикрывала, помогала, бежала по первому зову, после каких-то гулянок мчалась на вписки и отвозила домой, да много всего. А я, сволочь, пользовался и не ценил.

– Спасибо, мамочка, но мне твоя помощь уже вот где, – полоснув по горлу ребром ладони, вспылил я. – Гарику вон лучше помогай. Или Никитосу. Они оценят. А меня ты уже достала!

– Ну ты и мудак, Шаламов, – встряла Клео. – Скотина неблагодарная.

– Да-да, и скотина я, и мудак, – разошелся я. – Только отвалите уже от меня.

– Тебе просто твоя преподша не дает. Вот ты и бесишься, – процедила она, обнимая плачущую Ленку. И ерничая, продолжила: – Ну, надо же, в кои-то веки кто-то нашему Тёме не дал.

– Что ты несёшь, дура? – перекинулся я на неё. – Что вы вообще прицепились ко мне и к ней? Я в вашу с Владом койку не лезу, так какого хрена ты везде суешься?

– Э, за дуру извинись, – влез Влад, который до этого как всегда молчал.

– Угу, сейчас!

– Извинись, я сказал, – набычился Влад.

– Да пошёл ты!

– Тёмыч, ты не прав, – подал голос Никитос.

И Гарик тут же поддакнул:

– Вообще не прав! Лену зря обидел…

В общем, на психе послал я всех наших и злющий поехал домой.

Потом уже подумал, что перегнул. Ленка, конечно, дура и при Лере явно спецом сболтнула про отель. Но все равно не стоило так на неё накидываться. А вот стерве Клео я бы ещё и не то высказал.

Нет, меня, может, и правда, штормит из-за Леры в последнее время, я уже и сам чувствую, что постоянно маюсь и срываюсь чуть что, но вот как Клео это сказала – так мне вообще не понравилось. Выбесило просто. Не то что я претендую на высокие отношения, но как-то у нее это прозвучало совсем отстойно. Будто она всё опошлила. Будто кроме как потрахаться меня больше ничто не волнует. Да и просто зло взяло, что они везде приплетают Леру.

Приезжаю домой на взводе, но там, слава богу, меня никто не трогает, не выспрашивает, что со мной не так. Отец уехал по делам в Новосиб ещё вчера, а мама готовится к открытию какого-то книжного фестиваля. Ей надо будет двигать речь как представителю министерства культуры, встречать важных гостей, участвовать в обсуждениях и круглых столах. И вся эта канитель длится уже несколько дней и растянется на всю следующую неделю.

Так что последнее время мы с Ксюшкой её почти не видим и не слышим.

Обычно мама всё расспросит, а сейчас только задания раздает: Тёма, ужин на плите, подогрей… проследи, чтобы Ксюша нормально поела… уложи её спать в девять… завтра, пожалуйста, не проспи… поставь будильник… собери Ксюшу в школу и отведи, я не могу…

Мне, с одной стороны, вообще ничего делать не хочется, а с другой – эта возня как-то отвлекает и успокаивает, а то я уже изнемогаю, не зная, куда себя деть.

Ксюшка, как назло, не ест, хоть зауговаривайся. Правда, мне и самому ничего в рот не лезет. А вечером, когда укладываю её спать, замечаю, что она вся пылает. Ставлю градусник – и точно тридцать девять. Мама – сразу в панику, вызывает скорую, параллельно звонит отцу, тот её успокаивает до приезда врачей.

В общем, ночь у нас выдается развеселая. Врачи предлагают отвезти Ксюшу в больничку, та бьется в истерике, что никуда не поедет. Визжит так, что уши закладывает. Мама просит их что-нибудь сделать. Но они дают только жаропонижающее и на этом умывают руки, предлагая назавтра вызвать участкового. В конце концов Ксюшка, вся измотанная, засыпает, и я тоже. А мама так до утра и сходит с ума. Чуть свет – вызывает платного врача. Тот мало-мальски её успокаивает, типа, ничего катастрофичного. Я с его списком прусь в аптеку, ну и потом весь день торчу дома, с Ксюшей. А мама, убитая горем и виной, едет на свой дурацкий фестиваль, ну и, конечно, звонит мне каждые полчаса.