Рита Навьер – Подонок. Я тебе объявляю войну! (страница 83)
— И?
— И он ее открыл. Вот только что.
— Нет, не надо, — качаю головой. — Нет-нет-нет. Это плохо. Некрасиво. Не хочу.
— Ну, ты же сама говорила, на войне все средства хороши…
— Я вчера не в себе была. Нет, давай не будем.
— Давай не будем, — легко соглашается Олег.
И снова тот сигнал. Еще один и еще.
— Что это? Это он? Это Стас с кем-то переписывается?
— Да.
— А с кем? Давай только посмотрим, с кем, и всё? И больше ничего.
— Хорошо, — едва заметно улыбается он и протягивает мне свой телефон. На темном экране одно за другим всплывают сообщения:
Меня кидает в жар от стыда. Причем стыдно и перед собой, и перед Хоржаном, и перед Смолиным и даже перед Милошем. Лицо аж полыхает, но я все равно глотаю строчку за строчкой и не могу остановиться.
Стас больше ничего не отвечает, и я наконец спохватываюсь, как отвратительно, должно быть, выгляжу. Хотя чего уж, это меня сейчас мало беспокоит.
Я оторопело возвращаю Олегу его телефон. Он смотрит многозначительно, но ни о чем не спрашивает, и хорошо, потому что я бы сейчас вряд ли смогла ему толком что-то ответить — настолько сильно меня раздирают противоречивые эмоции.
И тут мы оба от неожиданности вздрагиваем, потому что кто-то звонит в дверь…
80. Женя
— Ты кого-то ждешь? — спрашивает Олег.
— Нет. Подожди, пожалуйста, я пойду посмотрю, кто там.
Я выхожу из своей комнаты, затворяю дверь. Пока иду в прихожую, снова звонят, а затем и стучат — коротко, негромко, будто неуверенно. Смотрю в глазок, а там — Соня Смолина. Немного мешкаю, не знаю, почему. Уж кого-кого, а ее я увидеть не ожидала. Или… это то, о чем только что писал Стасу Милош?
Открываю дверь, и несколько секунд мы обе смотрим друг на друга в молчании. Я даже не знаю, что ей сказать после того, что прочла в переписке ее брата.
Она первая нарушает молчание.
— Можно войду?
Я пропускаю ее в прихожую, но дальше не приглашаю.
Она сегодня выглядит совсем не так, как обычно. В последнее время она, конечно, уже не взирала на меня, как на грязь, как это было вначале. Скорее, она смирилась с выбором брата и просто терпела меня, как нечто не особо приятное, но неизбежное. А сейчас у нее вид совершенно потерянный и несчастный.
— Я должна сказать… — не глядя на меня, произносит она и замолкает. Кусает нижнюю губу. Затем повторяет: — Я должна сказать…
И снова пауза, но я ее не тороплю. Я вообще не знаю, как с ней сейчас держаться. Как бы я к Смолиной ни относилась, но смотрю на нее и думаю только о том, что у нее умерла мама. Это мой самый страшный кошмар. А она его прямо сейчас проживает, варится в нем. Как и Стас.
— Стас ни в чем не виноват, — наконец договаривает она на одном выдохе. И тише добавляет: — Это всё я.
Соня по-прежнему не смотрит на меня. Стоит, опустив голову.
— Я не хотела… я ни о чем не думала тогда… Мы с Меркуловой разбирались, а потом зашла она. Ну, твоя мама. Стала на нас кричать, обзываться, сказала, что доложит на нас… И я…
Соня снова замолкает. Губы и подбородок у нее мелко трясутся, будто она вот-вот заплачет. И точно — вижу, как по ее щеке катится слезинка.
Она закрывает лицо ладонями и только тогда продолжает свою исповедь. Голос ее теперь звучит еще тише и глуше.
— Пока Янка с Алкой с ней переругивались, я обошла ее сзади… взяла пакет… там, в тележке были… и надела на голову. Я не знаю, почему я так сделала. Просто я была так зла на Меркулову… У меня просто крышу снесло от ярости. И тут твоя мама… Но я не думала, что так получится. Что она… что с ней будет такое… В общем, она закричала и потом упала. А вскоре пришел Стас с Милошем. Они посмотрели ее. Милош сказал, что похоже на инсульт. Тогда Стас взял ее на руки и повез в больницу. А потом попросил Валеру… ну это охранник, Стас с ним дружит… в общем, попросил его стереть запись, чтобы никто ее больше не видел. И всем сказал, что это он твою маму… Чтобы папа мне ничего не сделал.
Наверное, если бы я до этого момента ничего не знала, то не смогла бы сдержаться. Но эту жуткую сцену я уже пережила и прочувствовала. С болью, с яростью, со слезами. Еще тогда, когда читала объяснительную. И потом, всю ночь… Эта боль еще не прошла, но уже не такая острая.
— Стас сказал, чтобы я молчала. Он и сейчас не знает, что я к тебе пошла… Ругать меня будет, если узнает. Но он ничего не делал твоей маме. Он ни в чем не виноват. Он просто меня защищал. Поэтому взял мою вину на себя. Прости его. Ему так плохо… — последние слова она произносит с неожиданным надрывом. — Я никогда его таким не видела.
Еще десять минут назад я ненавидела Смолина, а сейчас, как подумаю, каково ему, так сердце рвется и кровью обливается. Бедный мой… И аж дурно становится от мысли, что было бы, если б я пошла в своей мести до конца.
Соня убирает от лица руки и поднимает на меня глаза.
— И меня прости, пожалуйста.
— Тебе не у меня просить прощения надо, — отвечаю ей с усталым вздохом. — Но я тебя поняла.
— Да, я извинюсь перед твоей мамой, когда она выйдет. А со Стасом ты…?
— А со Стасом мы сами как-нибудь разберемся.
Соня кивает и выходит в подъезд. Потом оглядывается:
— Позвони Стасу! Пожалуйста…
— Хорошо, — успокаиваю ее я и закрываю дверь.
В полном раздрае возвращаюсь в комнату.
— Олег, это был не он, не Стас! — восклицаю я. — Это его сестра. Это она приходила.
И я сбивчиво пересказываю ему все то, что услышала от Сони.
— Хорошо, что ты не дошла до прокуратуры, — подытоживает он.
— Да, представляю, что было бы… нет, не представляю…
— Тебе легче стало?
Я киваю.