Рита Навьер – Подонок. Я тебе объявляю войну! (страница 25)
— Как ты это делаешь? — восхищенно выдыхаю я.
— Дурное дело — нехитрое, — пожимает он плечами и уступает место за монитором. — Ищи.
Дрожа от волнения, захожу на страницу Смолина. Скрытых фото или видео у него нет. Переписка тоже скудная, как будто он в ВК ни с кем особо не общается. Про меня или маму — нигде ни слова. Даже в общей беседе класса, где немного писали про «вечеринку» у Меркуловой, он не отметился. Единственное, Влад спросил буквально пару часов назад:
Дальше идет бессмысленный и унизительный глумеж. Надо мной. Особенно Соня старается. Читать это очень тяжело, вдвойне — потому что при Хоржане. Он тоже всё это видит.
— Эта Соня — она его сестра? — спрашивает Олег.
— Да, — безрадостно киваю я.
— Давай еще её вскроем. Она, вроде как, поразговорчивее. Может, там что-то найдется…
Читаю переписку Сони и чувствую себя вором, роющимся в чужом грязном белье, но не могу оторваться. Забыв о времени, читаю тонны гадостей про Меркулову, немного про Алекса Шаманского, совсем чуть-чуть — про себя. Про случай с мамой — ни слова. Но это наверняка не потому, что она ни при чем. Скорее всего, это для нее просто неинтересный рядовой эпизод.
Совсем неловко заходить в чат с этим самым Шаманским, все-таки это уж совсем личное, но, задавив стыд, все равно захожу.
В самом последнем сообщении вижу фото, где Шаманский целуется с Полиной. И подпись: «
Листаю выше, когда у них еще была любовь. Дохожу аж до июля и… вуаля.
Она присылает ему фотку, на котором вытягивает губы для поцелуя.
«
А в следующем сообщении Соня отправила ему видео. Коротенькое, но такое, что Олег Хоржан, смутившись, отворачивается. А я, тоже краснея, но не от смущения, а от стыда, досматриваю до конца, как Соня под музыку медленно и игриво снимает с себя верхнюю одежду и остается в одних трусиках. При этом томно шепчет прямо в камеру: «
30. Стас
— Эй! У тебя три дня, — бросаю вслед Гордеевой. — Если в понедельник не уйдешь…
Она не отвечает, даже не оглядывается, типа не слышит. Заходит в подъезд, громко хлопнув дверью. А я со злостью ударяю ладонью о приборную панель. Бесит! Она бесит. И вся эта ситуация тупая бесит.
Ладно. Дело сделано. Завтра она от нас свалит. Не будет мозолить глаза, не будет… в общем, ничего не будет.
И Сонька моя наконец успокоится.
Только на душе по-прежнему муторно, сейчас даже еще хуже. И это тоже бесит, потому что ну какого черта…? Это же бред, что меня так кроет. Думаю про ее фотку в телефоне и тут же завожусь, как малолетка. Да я ее даже Шваброй, как все, назвать не могу. Язык не поворачивается.
Чума она, а не швабра. Нет, хорошо, что она теперь свалит. Просто замечательно!
Она свалит, и всё закончится.
Приезжаю домой — Сонька спит в гостиной, на диване. Укрываю ее пледом, и она тут же просыпается.
— О, Стас, — сонно потягивается она. — А я ждала тебя и незаметно уснула. Всю ночь же не спала… Давай сегодня не пойдем на уроки? Так не хочется…
— Я и так не собирался. — Сажусь с ней рядом. — Ты забыла? У матери сегодня день рождения.
Она тотчас скисает.
— Поедем вместе?
— Нет, нет, нет, — отчаянно трясет она головой. — Стас, пожалуйста, не начинай… Я не хочу! Не поеду, не проси.
За всё время я смог лишь раз уговорить сестру съездить со мной к матери. В позапрошлом году. До этого ей было любопытно, но она слишком боялась, что отец узнает. А тут он женился на Инессе, и они свалили на Бали.
Но Соньке у матери страшно не понравилось.
Мать жила в поселке под Ангарском. В старой деревянной халупе с удобствами на улице.
Она могла бы жить лучше, я предлагал. Даже упрашивал. Хотел ее перевезти к нам поближе, снять для нее нормальную квартиру — сейчас отцу вообще не до нее. Это раньше он следил, чтобы она не появлялась на горизонте, а нам даже заикаться про нее запрещалось. Теперь — пожалуйста. Но мать сама не захотела уезжать.
У нее там своя жизнь, в которой она увязла намертво. И семья для нее теперь — это их религиозная община, то ли баптистская, то ли еще какая-то, я не вдавался.
После того, как отец забрал нас у матери, она ударилась в религию. Причем жестко, фанатично, самозабвенно. И забила на многое — на быт, в том числе. Деньги, что даю ей, на себя почти не тратит — относит в церковь. А сама живет в этой зачуханой конуре.
Я уже привык, хотя поначалу, помню, тоже брезговал. А вот Сонька тогда впала в ужас. Отшатнулась, когда мать захотела ее обнять. Отказалась от чая. Только стояла и озиралась на облупленные стены, увешанные образами, на печку, занимавшую треть всего пространства, на скудную мебель.
Потом захотела в туалет, мать ее проводила куда-то за дом, и оттуда Сонька выбежала вся зеленая. Ее долго полоскало в кусты, а всю обратную дорогу она гундела: «Как можно так жить? Как мне эту мерзость развидеть! Фу, тошнит до сих пор… Не могу поверить, что эта женщина — наша мать! Она же такой не была… Я ее другой помню… красивой, нормальной… Лучше бы ты меня не брал с собой… Я хочу ее помнить той, другой, какой она была раньше… Стас, она с ума, что ли, сошла от горя и стала такой? Нет, ну как можно так жить, а? В такой жуткой нищете… Добровольно! Это же какой-то хлев, а не дом… А туалет! Ой, меня сейчас опять вырвет… Стас, ты если хочешь, навещай ее и дальше, но меня с собой не зови никогда. И ей скажи, что больше не приеду. Пусть вообще про меня забудет. Я лучше буду думать, что у меня совсем нет матери, чем такая… А кто-нибудь из наших знают? Нет? Слава богу! И не рассказывай никому про нее, пожалуйста. Никогда. Не хочу, чтобы наши знали, что она у нас… такая».
Думал, со временем у нее шок пройдет, и она тоже, как и я, свыкнется. Мать есть мать всё-таки. Но Соньку как отрезало. С того дня она ничего про нее знать не хочет и твердит одно: «У меня нет матери, у меня есть только ты».
Сначала я из-за этого дико бесился, мы ссорились, Сонька рыдала, а я вообще ее слез не выношу. Так что в конце концов забил и езжу сам.
— И охота тебе туда тащиться? — кривится Сонька. — Столько времени терять… Позвони, поздравь по телефону, да и всё.
— Подарок тоже по телефону дарить? — раздражаюсь я. — Да у нее и сотовый опять выключен. Или там связь не ловит нифига.
— Ну, не злись на меня, — жмется ко мне боком Сонька. — Я бы, правда, хотела с тобой поехать, но не хочу. К ней не хочу. Знаешь, если бы мы ей были нужны, она бы сама сюда переехала. Она сама про нас забыла. Ей только секта ее нужна.
— Не сочиняй, она всегда про тебя спрашивает. Она тебя очень любит и скучает.
— А я ее — нет. Я только тебя люблю, больше никого, — бормочет Сонька, приложив голову ко мне на плечо. — Кстати, что там со Шваброй? Ты же сказал, что сам тогда ее сфоткаешь…
— Угу, — моментально мрачнею я.
— И что? Сфоткал или не вышло?
— Вышло.
— О! — тотчас радостно восклицает и подскакивает Сонька. — Прямо голышом? Покажи?
— Маленькая еще на такое смотреть, — отмахиваюсь от нее. И телефон, как только вспомнил про эту злосчастную фотку, тут же начинает жечь карман.
— Боюсь представить, что ты там нафоткал, — хихикает она. — И что, Швабра от нас теперь свалит?
— Надеюсь. Что еще ей делать?
— Наконец-то хоть что-то хорошее! — радуется она. — Я, кстати, Янке не сказала, что Швабра у тебя ночевала. А она выспрашивала…
— Да мне пофиг.