Рита Навьер – Подонок. Я тебе объявляю войну! (страница 17)

— С чего бы? — вдруг злится она. — Волосы, что ли, быстрее отрастут? Или я забуду, как они все в меня плевали? Как царапали меня?

Она закрывает лицо ладонями.

— Тебе станет легче, если их за это накажут, — говорю ей.

Несколько секунд она никак не реагирует, словно меня не слышит. Потом убирает руки и горько усмехается.

— Кто их накажет? Не смеши. Да и не хочу я, чтобы про мой позор знали предки или кто-то еще.

— Это не твой позор. Это их позор, — горячо возражаю я. — Это им должно быть стыдно за то, что сделали. И зря ты думаешь, что им прямо совсем ничего за такое не будет. Не будет — если никто ничего не узнает. А если узнает…

— И что? Даже если узнает, что с того?

Я вспоминаю, как лебезил Платонов перед их отцом. Как заверял, что всё останется в тайне. Что ни одна живая душа ни о чем не прознает. Зачем бы тогда они так суетились? Значит, не такие уж они и неуязвимые, если боятся, что правда вскроется.

— У них отец — публичное лицо, между прочим. Это же такой скандал будет!

— А тебе-то какая разница? — хмурится Полина. — Не над тобой же они издевались.

С минуту я колеблюсь. В конце концов, если я жду от нее искренности, то скрытничать самой не получится. У нас же с ней общее несчастье и, можно сказать, общий враг.

— Они маму мою довели… она до сих пор даже встать с постели не может… инсульт у нее… повторный… из-за них. Правая сторона не работает… И восстановится ли — неизвестно, — голос у меня начинает дрожать, и я ненадолго замолкаю, чтобы взять себя в руки. — Поэтому для меня очень даже большая разница. Я думаю, что они и над ней поиздевались… скорее всего, тогда же. И там же.

— С чего ты решила, что это Смолины? Может, это вообще не из нашего класса.

— Из нашего. Я слышала разговор Платонова. Он сказал, что меня зачислят в тот класс, где учится… виновный. Правда, не назвал фамилию, но узнать ее — всего лишь дело времени. Все равно рано или поздно это всплывет. Всё тайное всплывает. И тогда… тогда они за всё ответят.

— Да ну, — скептически морщится Полина. — Такие как Смолины всегда выходят сухими из воды.

— Потому что такие, как ты, молчат вместо того, чтобы вывести их на чистую воду. Полин, ну как ты не понимаешь, что они сами боятся? Боятся, что об этом узнают? Потому и замять стараются. Подкупить, запугать… Значит, надо сделать так, чтобы все всё узнали. Про тебя, про маму, может, и еще про что-то…

— Ну не знаю, — нерешительно пожимает плечами Полина. И это уже хорошо. По крайней мере, зерно сомнения я в ней посеяла.

— А почему ты уверена, что это Смолины? Ну, что это они маму твою довели…

— Я не то что уверена. Это, скорее, догадки. Если бы была уверена, я про них уже везде раструбила бы, молчать бы не стала.

— Ясно… — вздыхает она.

— Полин, а ты что-нибудь знаешь про мою маму? — спрашиваю с надеждой.

Подумав, она качает головой.

— Нет, я ничего не помню… не знаю…

А мне почему-то кажется, что она врет. Боится и врет. Ну или у меня уже паранойя.

После уроков все расходятся, а я иду на математический кружок.

К моему удивлению, кроме меня там всего три человека, не считая преподавателя. Однако еще больше я удивляюсь, когда спустя десять минут сюда заявляется Смолин.

Честно говоря, я даже не знаю, зачем он пришел, потому что мы решаем, а Смолин просто сидит, подперев щеку рукой, и откровенно скучает. Пару раз преподаватель задает ему вопросы, не слишком сложные, и тот отвечает, но так свысока, так небрежно, будто великое одолжение делает.

А ближе к концу занятия Арсений Сергеевич просит его выполнить небольшое, но заковыристое задание. Я и сама сначала не поняла, что оно с подвохом и не имеет решения. Смолин же долго что-то пишет, стирает, черкает. Озадаченно хмурится, трет затылок, взъерошивает волосы, что-то бормочет под нос, но не понимает, что не так.

— Евгения, не поможете Стасу? — обращается ко мне Арсений Сергеевич и добавляет с явным ехидством: — А то он что-то у нас совсем потерялся.

— Здесь нет решения, — с места говорю я.

И математик, просияв, восклицает:

— Верно! Евгения — молодец. А ты, Стас, увы и ах… сел сегодня в лужу…

Смолин бросает на него тяжелый и мрачный взгляд, прямо-таки убийственный, но ничего ему не отвечает. Я вижу, что он очень уязвлен, и с трудом сдерживается, чтобы не наговорить резкостей. Мне тоже не по себе. Не люблю, когда людей унижают, даже если это псих. Только математик рад — щелкнул Смолина по носу и теперь страшно собой доволен.

Попрощавшись с нами, он выходит. Остальные ученики тоже быстренько покидают аудиторию. Не знаю, почему я не вылетаю вслед за всеми, а, наоборот, даже медлю, складывая вещи в сумку. И между делом поглядываю украдкой на психа. Он так расстроился, что даже забавно. Ведь это же такая мелочь, а на нем прямо лица нет. Есть в этом что-то по-детски трогательное. Ну, или это мой какой-то загон. Когда Дэн сильно расстроен, меня тоже трогает и прямо пробивает на нежность.

Уткнувшись в телефон, Смолин кому-то что-то написывает, потом вдруг резко поднимает на меня глаза.

— Что? — спрашивает с наездом.

— Ничего.

Он возвращает всё внимание в телефон, но лишь на несколько секунд, затем снова бросает на меня взгляд. На этот раз уже не столько раздраженный, сколько внимательный. Даже, я бы сказала, заинтересованный. Он убирает телефон в карман и неспешно направляется ко мне, плавно огибая столы между нами.

Я тут же начинаю нервничать. Какого черта я тут торчала, еще и пялилась на него? Уже бы ушла давно спокойно!

Когда он подходит ближе, говорю первое, что на ум пришло.

— Спасибо, что вчера все-таки дал мне одеться и уйти… и что других задержал…

Я, между прочим, совершенно искренна. Хоть он и псих, хоть я и злюсь на него, и вообще считаю не самым приятным человеком, не говоря уж про мои подозрения, но вчера он всё-таки спас меня от жуткого позора. И я благодарна за это. Но только за это.

Раздражение и огорчение в нем исчезают окончательно. Смолин на глазах превращается в себя прежнего: наглого, самодовольного мажора. Все-таки расстроенным он выглядел куда привлекательнее.

— Пожалуйста, но за тобой теперь должок, — ухмыляется он.

— Ладно. Если однажды окажешься в женском душе, я тоже дам тебе уйти.

А он в ответ вдруг смеется, так просто и искренне, будто и не усмехался глумливо всего секунду назад. И я вдруг ловлю себя на мысли, что любуюсь им в этот момент. Ему идет вот так смеяться. Даже не потому, что у него красивые белоснежные зубы, как с рекламы зубной пасты. А потому что так он выглядит как абсолютно нормальный человек. Правда почти тут же Смолин добавляет с пошловатой улыбкой:

— О, если я окажусь в женском душе, то вряд ли захочу уходить…

22. Стас

В выходные отец с Инессой укатили на какие-то острова. Праздновать свою годовщину. Так что целую неделю мы с Сонькой — вольные птицы.

Хоть отец и велел быть тише воды ниже травы, она, конечно, сразу же позвала Яну с Аллой. Ну а следом на стихийную вечеринку подтянулись Влад, Милош и Рус.

Сначала мы зависаем в бильярдной, потом Сонька тащит всех вниз, к бассейну.

— Блин, жарко тут у вас, — тянет Яна, обмахиваясь тканевой салфеткой. — Знала бы, купальник взяла.

— Хочешь, мой какой-нибудь возьми, — предлагает ей Сонька.

— Стас, так а чё, ты Швабру прям голой видел в душе? — спрашивает вдруг Влад и изображает руками пышные формы. — И чё? Как она?

С Сонькиной легкой руки все в классе новенькую зовут шваброй. А про то, как она в среду забурилась в наш душ, кто только не обсудил.

— Говорю же — в полотенце она была, — отвечаю ему и на миг зависаю, как будто опять вижу перед собой её. Пылающую от смущения. Жмущуюся голой спиной к дверце шкафа. Прижимающую к груди свое дурацкое полотенце. И меня тут же опять ведет. Кровь горячо ударяет в голову, сердце влёт разгоняется, а в горле пересыхает. Сглотнув, тянусь за бутылкой минералки и жадно пью воду, с трудом отгоняя этот морок. Реально, какой-то навязчивый бред.

— Надо было сдернуть с нее полотенце… — в шутку предлагает Рус.

Я уж молчу, конечно, что в мыслях так и сделал.

— Ага. И нафоткать, — подхватывает Влад. — А Стас, блин, еще и не пропустил никого, посмотреть не дал. Ни себе, ни людям…

— Да было бы там, на что смотреть и что фоткать, — кривлюсь я. Не дай бог кто-нибудь просечет, какая дурь мне в голову приходит. Сам от себя в шоке.

— Вот именно, — поддакивает Яна. — Жаба мелкая.

— А кто вообще придумал отправить Швабру в мужской душ? — спрашивает Рус.

— Мы, — хвастливо отвечает Сонька, переглядываясь с Аллой. — Подговорили девчонок из десятого. Хотели приколоться над ней. Думали, вы всей толпой после физры завалите, а там — Швабра. Решили вам сюрприз устроить… Думали, поржем потом все вместе…

— А Стас всех обломал, — подытоживает Влад с деланно кислой миной.

Тут к нам бесшумно приближается один из охранников. Наклоняется ко мне и тихо сообщает: