Рита Навьер – Моя навсегда (страница 20)

Если бы она ещё требовала, приказывала, давила… Но она просила, умоляла даже, едва не плача. И Ромка пообещал.

– Никуда, слышишь, Ром? Что бы ни случилось. Скоро я со всем разберусь, а пока… пока даже не открывай никому, если кто придёт. И чуть что – звони мне, – наставляла она перед тем, как уехать на комбинат. Точно как в детстве. Только тогда это было понятно и правильно, а сейчас – дикость какая-то.

– Как это – никому не открывать? А если Оля придет?

Мать посмотрела на него с сожалением.

– Не думаю, что твоя Оля придет.

– Почему? – Тревога тотчас сжала сердце.

Мать ответила уклончиво.

– Если бы она хотела прийти, то давно пришла бы. К тебе в больницу.

– Значит, просто не могла. Значит, что-то ей помешало тогда прийти, – горячась, возразил Ромка. Он даже не сомневался в этом. И раздражался оттого, что мать сразу видит в ней плохое.

– Конечно, – поджав губы, процедила мать.

Но в одном мать оказалась права – и за всю следующую неделю, что Ромка отлежал дома, Оля не появилась. Не позвонила. Вообще никак не дала о себе знать.

Как-то вечером мать за ужином вдруг сообщила:

– Халаева вчера призналась, что ничего не было.

Ромка воззрился на неё изумленно.

– Рассказала, что она так пошутила.

– Это ты, да? Ты ее заставила?

Мать пожала плечами.

– Ну как заставила? Каленым железом я ее не пытала. Просто донесла мысль, что если она не признается, то ей будет плохо.

Ромка хмыкнул.

– А что бы ты ей сделала?

– Лучше тебе этого не знать.

Взгляд матери изменился. Стал пугающим. Ромке даже невольно захотелось поёжиться. Наверное, поэтому он вдруг спросил:

– Ну, если уже не про неё говорить, а вообще, ну, гипотетически, ты бы как далеко могла зайти? Ну, если бы хотела наказать кого-то или кому-то отмстить? Есть у тебя какая-то грань? Ну, типа, что-то кому-то ты бы смогла сделать, а что-то – никогда… даже не из страха, что посадят, а из личных убеждений, что так нельзя. Ну, грань, в общем.

Мать выгнула одну бровь, мол, что за глупые разговоры. Тем не менее ответила серьезно:

– Какая грань? Ради тебя я пойду на всё, что потребуется. Абсолютно. И не колеблясь. Вот такое мое личное убеждение.

– Значит, Халаевой повезло, – с усмешкой пробормотал Ромка. Слова матери его одновременно и тронули, и озадачили.

Мать пожала плечами.

– Можно и так сказать. Но ни мать её, ни отец, ни брат в этом городе работу больше не найдут. Официальную. Ты почему ничего не ешь?

Ромка опустил взгляд в тарелку, для вида подцепил вилкой кусочек, проглотил через силу. Есть совсем не хотелось, хотя за целый день он не проглотил ни крошки.

– Может, вина?

Ромка мотнул головой.

– А про Олю ничего не знаешь?

Мать вздохнула.

– Торгует, наверное, на рынке вместе с матерью.

– Я должен с ней поговорить.

– Подожди ещё немного, пока всё уляжется.

– Ты же говоришь, что Халаева призналась.

– Призналась. И думаешь, все сразу же прозрели и одумались? – презрительно усмехнулась она. – Плохо ты людей знаешь. Или слишком хорошо о них думаешь.

Ромка спорить не стал, зная, что, мать не переубедить. Как и она не переубедит его. Решил, завтра, когда она будет на работе, он просто прогуляется до центральной площади. И если повезет, там будет Оля. Они наконец увидятся, а заодно и поговорят. Ромка даже не сомневался, что всему есть простое и понятное объяснение. И это дурацкое подвешенное состояние, которое его сводило с ума, исчезнет. Они снова будут вместе.

***

На следующий день мать поехала на работу позже обычного. Почти к обеду. Ромка извелся от нетерпения, дожидаясь, когда уже за ней приедет Юра. И ведь не спросишь у неё, почему уже одиннадцать утра, а она всё ещё дома. Мать сразу же заподозрит неладное. Точнее, догадается о его планах. Скорее всего, она и так догадывается, но почему-то молчит.

Наконец она ушла, сухо поцеловав его в скулу перед выходом. Ромка проследил, как со двора выехал ее мерседес, и сразу кинулся одеваться. Торопливо натянул джинсы и футболку, словно на поезд опаздывал, надел кроссовки и выбежал из дома. Яркий солнечный свет резанул глаза, аж выступили слёзы. И почему-то внезапно закружилась голова, так что даже пришлось привалиться на пару секунд к кирпичной стене дома.

Мимо прошла соседка, чопорная дама с болонкой в руках, осмотрела Ромку недоверчиво, но всё же кивнула в знак приветствия.

До рынка он дошёл нескоро. Голова так и кружилась, и всё казалось слишком белым, ярким, нереальным. То ли сотрясение так проявлялось, то ли ещё какие-то фокусы организма. А, может, сказалось то, что он почти ничего не ел всё последнее время. Только страх, тревога и жгучее желание увидеть Олю подстегивали его идти дальше.

Пока добрался до места – вымотался так, что чувствовал себя больным. Сердце выпрыгивало из груди, пот лился в три ручья, в глазах теперь, наоборот, темнело. Но хоть не зря пришел. Оля и правда оказалась там. Вместе с мамой они притулились в самом конце длинного ряда, чуть в стороне от других торговок.

Приблизившись, Ромка невольно отметил, как шумные торговки сразу стихли, заметив его. Он на них не смотрел, но чувствовал, что они буквально впились в него жадными, любопытными, цепкими глазами. Плевать на них.

Пока брёл вдоль ряда, он смотрел только на неё, на свою Олю, которая сидела, ссутулившись, точно придавленная непосильной ношей. Она похудела, отметил он. Стала совсем как веточка. На лице одни глаза остались. И тут Оля подняла голову и тоже увидела Ромку. На миг она вспыхнула, загорелась. Бледные, почти бескровные губы тронула улыбка. Но в следующий миг будто что-то произошло, непонятно, незримое, но плохое.

Оля выпрямилась, подобралась вся и опустила глаза. Страх, на секунду отступивший, вновь закопошился где-то между ребер. Словно там образовался камень, ледяной, тяжелый, с острыми царапающими краями.

– Привет, – произнёс он, тяжело дыша.

23

– Привет, – чуть громче повторил Ромка.

Оля не отвечала. И даже глаз на него не поднимала.

– Оля, – не понимал он. – Что случилось?

– Рома, тебе лучше сейчас уйти, – вмешалась её мать.

– Что происходит? Оля?

– Рома, уходи, пожалуйста.

И тут Оля наконец посмотрела на него, но совсем не так, как всегда. Без нежности, без любви, а, скорее, сконфуженно и виновато. И тут же быстро стрельнула вороватым взглядом на соседних торговок. И Ромка всё понял. Она ещё ничего не сказала, а он уже догадался: Оля его стесняется. Точнее, стыдится. Боится даже, возможно. Не его, естественно, а того, что скажут, что подумают. Видимо, ей тычут все, кому не лень, мол, встречается с насильником. Но, черт возьми, уж она-то прекрасно знает, что он не виноват! Её ведь слова: «Вместе мы со всем справимся». И что теперь? Разве слухи и сплетни важнее их чувств? Разве можно идти на поводу у чужой глупой толпы? Да нет, этого быть не может. Это же его Оля! Да не может она вот так, ни с того ни с сего оттолкнуть его. Просто не может и всё.

И тем не менее Оля произнесла чужим голосом:

– Рома, пожалуйста. Ты не должен здесь быть. Уходи, прошу.

– Почему? – Он оперся о деревянный прилавок рукой, чтобы не шататься. Перед глазами всё плыло и качалось.

– Просто уходи. Пожалуйста, – взмолилась Оля.

– И это всё? – с горечью выдохнул он.

Она не ответила, снова низко-низко опустила голову. Ромка выдержал минуту, долгую, мучительную. Казалось ему, что сердце его сейчас не выдержит – так было больно в груди, как никогда. А, может, ещё надеялся до последнего, что она передумает. Но Оля молча, глядя в пол.

Ромка уходил прочь, чувствуя спиной чужие ядовитые взгляды. Ему казалось, что они отравляли кровь и выкачивали из него последние силы.

Не первый раз он сталкивался с такой злобой, только раньше ни эти взгляды, ни слова, ни проклятья его не ранили. Олина любовь хранила его словно защитный тотем. И броней, и стержнем, и смыслом – она была для него всем. А теперь он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, лишённым всякой опоры.