Рита Навьер – Моя навсегда (страница 17)

– Я их не знаю… кроме одного… Чепрыгина. Он с Ромой… в одном классе учился, – запинаясь, частила Оля, глядя на неё, как кролик на удава.

– Дальше что?

– Они… они его обозвали и начали бить. А я побежала звать на помощь.

– Завтра утром за тобой заедет мой водитель. Отвезет в милицию, где всё подробно расскажешь.

– Но… меня уже допросили… сразу, как…

Маргарите Сергеевна лишь взглянула на неё, но с таким выражением, что Оля поспешно кивнула.

– Да, конечно. Всё расскажу. А как Рома?

Но Стрелецкая тут же потеряла к ней интерес и, не прощаясь, покинула приемное отделение.

Оля беспомощно посмотрела ей вслед. Потоптавшись, она снова обратилась к тетке в регистратуре.

– Мне бы узнать, как он, – пролепетала она тоненько. – Пожалуйста.

– Завтра приходи. С четырех до семи. Сама его навестишь. И это… не убивайся ты так. Было б совсем худо – его бы в реанимацию отправили. А раз нет – значит, жить будет.

– Спасибо, – пробормотала Оля.

Раздавленная и несчастная она брела по ночным улицам. Такой долгожданный был этот день, такой многообещающий… и таким кошмаром он закончился.

В такт торопливым шагам она тихо повторяла: «Хоть бы всё было хорошо!».

Стоило заслышать вдали чьи-то голоса, она пугливо озиралась и ныряла в тень. Никогда раньше она не боялась ходить по родным улицам, теперь же внутри всё леденело от страха. Впрочем, никогда раньше на ее глазах не избивали так жестоко человека, да и ночами она не гуляла.

И только когда подошла к дому, когда увидела, что на веранде и в кухне горит свет, а остальные окна – темные, Оля вдруг подумала про отца, про то, что уже глубокая ночь и её наверняка потеряли. В коленях тотчас появились слабость и дрожь, а сердце, нервно трепеща, ухнуло вниз.

Она тихонько отворила калитку, поднялась на крыльцо и, задержав дыхание, открыла дверь.

Отец стоял посреди кухни, одетый в спецовку и рабочие штаны, словно куда-то собрался или, наоборот, только что пришёл. Обернулся на звук и буквально пригвоздил к месту страшным взглядом. Мать робко подошла сзади:

– Коля! Успокойся! – залопотала она.

Отец её не замечал, медленно, жутко медленно приближаясь к Оле. А она, едва дыша, отступила на шажок и уперлась спиной в дверь.

– Ты знаешь, который сейчас час? – тихо и зловеще спросил отец.

Тут, наверное, стоило бы начать извиняться, упрашивать, клясться, что это первый и последний раз, задабривать – как мать всегда делала, если что не так, но на Олю, то ли от страха, то ли от пережитого стресса, напал ступор. Она таращилась на потемневшее лицо отца и не могла вымолвить ни звука.

– Где была, я тебя спрашиваю?

– Коля… – мельтешила за его спиной мать, заламывая руки.

– Где. Ты. Была? – повторил отец.

Отец замахнулся, но мать тут же кинулась и повисла у него на руке. Но от этого он лишь рассвирепел. Оттолкнул её грубо, та еле на ногах устояла, и тут же закрылась привычным жестом, ожидая удара.

Но отец рявкнул:

– Пошла вон!

– Коля, Коленька, прошу, давай до утра подождём… – умоляла мать.

Но отец, прихватив её повыше локтя, и потащил в родительскую спальню, клокоча:

– Закройся в комнате, и чтоб я тебя не видел и не слышал! Одну дочь испортила, теперь вторую…

Он втолкнул мать в комнату и с хлопком закрыл дверь. Затем снова вернулся к Оле, которая так и стояла, оцепенев, у двери.

– Последний раз спрашиваю, где ты шлялась? – чеканил он каждое слово, одновременно расстегивая ремень.

Оля наблюдала с ужасом за нервными движениями его рук. Она всегда этого боялась до дрожи, хотя её никогда в жизни не били. Боялась, потому что помнила сестру, потому что не раз видела исполосованный Пашкин зад и редкие, но страшные синяки у матери. И вот давний детский страх надвигался как ожившее чудовище.

– Не надо, пожалуйста, не надо, папа, – глухо шептала она побелевшими губами.

Отец лихо выдернул ремень из шлевок, замахнулся. Оля зажмурилась, услышав свист, а потом руку от плеча до локтя обожгло болью. И её прорвало:

– Папа, папочка, не надо! Прошу тебя! Я в больнице была! Там Ромку избили хулиганы. В парке. Его на скорой… В больницу. Я с ним была. Пожалуйста! Я ничего не сделала!

– Ах, ты с ним ты была? Я её тут бегаю ищу, а она…

– Папа, его чуть не убили! Его бы убили, если бы милиция не вмешалась… Я не могла его бросить!

– Да пусть бы убили, одной мразью меньше! Он девок насилует малолетних! Весь город об этом гудит! А она с ним гуляет! Срамота!

Отец, словно озверев, хлестал её раз за разом куда придется. Оля истошно кричала, закрывалась руками, сползая на корточки. Ей казалось, что это не ремень, а острые ножи, которые вспарывают кожу, что она уже вся изранена и истекает кровью, что отец от гнева сошёл с ума и попросту забьёт её сейчас до смерти…

Эта пытка длилась бесконечно. И даже когда отец отшвырнул ремень, Оле казалось, что на неё по-прежнему сыпятся жгучие удары.

– Пошла к себе. Спать, – рявкнул он. – Завтра потолкуем.

Задыхаясь от слез, она с трудом поднялась с корточек и, шатаясь, побрела в их с Пашкой комнату.

20

Мать её не будила, дала выспаться. Хотя сон никакого отдыха не принес, наоборот, стал продолжением вчерашнего кошмара. Оля и проснулась вся измученная. Даже губы спеклись и потрескались, как от жара. Болело всё, а особенно руки. Тонкая светлая кожа, лишь слегка покрытая золотистым загаром, теперь бугрилась жуткими синюшно-красными рубцами-полосами.

Рядом топтался Пашка, глядя на неё с жалостью.

– Больно?

Оля кивнула и заплакала. Больно – полбеды, но как это было страшно, и как унизительно. И, главное, несправедливо!

Пашка рванул бегом из комнаты, но через минуту вернулся, неся в блюдце горку слегка поплывшей малины.

– Это я утром собрал. Для тебя.

Оля выдавила благодарную улыбку и съела пару спелых ягод.

– Вот вырасту скоро, – серьезно сказал Пашка, глядя на сестру, – и заберу тебя отсюда. И маму тоже. А батю брать не буду. Он нам не нужен.

В другой раз она бы его ласково укорила, что нельзя так про папу, он же просто строгий, но желает им добра и всё для них делает. Но сейчас язык не поворачивался повторять за матерью эти фальшивые слова. Оля отставила блюдце на прикроватную тумбочку и обняла брата.

За окнами послышался настойчивый гудок клаксона, а через минуту в комнату заглянула мать.

– Доча, – выглядела она хуже обычного. Как будто вчера отец не Олю, а её избивал. – Там приехали. С комбината. Говорят, к тебе.

Оля вынырнула из-под одеяла. Стала хвататься за вещи, суетливо кружить по комнате.

– Оля, что им надо? – встревоженно спросила мать.

– Я должна дать показания в милиции. Я совсем забыла!

Гудок повторился.

– Пашка, миленький, сбегай скажи им, что через минуту выйду.

Брат помчался во двор.

– Это по поводу Романа? – осторожно спросила мать, наблюдая, как Оля торопливо одевается.

– Да.

– Если папа узнает…