Рита Лурье – Смерть субъекта (страница 5)

– Хочу узнать про мир вокруг, – признаюсь я, – за пределами…

Я осекаюсь и встревоженно оглядываюсь по сторонам: на площади грохочет марш, а другие компании, расположившиеся на склоне, далеко, но в Империуме везде найдутся чужие уши, готовые вцепиться в опасные слова. Тут и там я вижу праздничную синюю форму тиронов и милесов, младших братьев «Фациес Венена». И пусть они здесь, чтобы отдохнуть, с удовольствием изобьют меня дубинкой, если услышат, о чем я болтаю.

География – не какое-то секретное знание, а в школьном курсе нам достаточно рассказывают об устройстве Империума, его городах, природе и сельскохозяйственных регионах. Большего нам знать не нужно: за морем ничего нет.

Болезнь уничтожила остальной мир.

Выжили только мы, потому что были разумными и осторожными.

Нам обещают, что когда-нибудь, когда мы родим достаточно детей, будут построены новые корабли и люди заселят опустевшие территории. Понадобятся долгие годы и целые поколения, мы с Фаустиной вряд ли до этого доживем. Нам придется довольствовать тем, что есть – жизнью в стеклянной банке, ограниченным мирком куриц на птицефабрике.

Беседа заходит в тупик.

Фаустине нет дела до географии. Она подбирает среди травы небольшой цветок, садится поближе, и пристраивает находку в мою прическу. Отведя в сторону мои волосы, она шепчет:

– Хорошо, дорогая, будь по-твоему, – ее дыхание щекочет мне ухо, – я попробую сегодня кого-то найти, ведь сама Юнона благоволит союзам, заключенным в этот день. Смотри…Только не пялься!

Но я делаю именно то, от чего она меня предостерегает: поворачиваю голову и прослеживаю направление ее взгляда. Выше по склону сидят двое мужчин.

– Такой симпатичный, – продолжает подруга, – подойду и познакомлюсь!

Я почти радуюсь, что мне удалось достучаться до задурманенного романтическими бреднями разума Фаустины и сподвигнуть ее к экстренным поискам супруга. Мои глаза изучают босые ступни в траве, скользят вверх по икре, пока не спотыкаются о кисть руки, покоящуюся на колене. Я замечаю кольцо.

Проклятье!

Фаустина уже оправляет юбку, прежде чем встать, но я хватаю ее за руку.

– Стой, – испуганно шепчу я, – не вздумай!

– Почему?

Цветок, вдетый в мою прическу, срывается и падает вниз, исчезая среди травинок на склоне. Солнце больше не греет. Из земли, на которой мы сидим, струится холод, заползающий мне под кожу и наполняющий все мое существо.

– Тот, что постарше – центурион, – выплевываю я, – они из «Фациес Венена».

Меня не обмануть гражданской одеждой.

– С чего ты взяла? – недоумевает Фаустина. Я чувствую, как под моими пальцами каменеет ее предплечье.

– Кольцо, – поясняю я, – женщины их не интересуют. Они предпочитают дрочить друг другу, конечно, когда не заняты допросами и пытками.

У Фаустины куда более весомый повод ненавидеть этих людей, чем у меня. «Фациес Венена» когда-то казнили ее отца, распорядителя продовольствия, утаившего в голодный год крохи для своей семьи. Это по-настоящему возмутительно, что не мелкие сошки, а крысы из тюремных застенков посмели выползти на свет и показаться нам на глаза.

Уж лучше центр «Продукции и Репродукции», чем спутаться с кем-то из них. Лучше смерть.

– Врага нужно знать в лицо, – говорю я.

***

До комендантского часа еще есть время, а я не хочу идти домой, потому направляюсь к Клавдию. Мне сейчас не выдержать тишины и одиночества пустой квартиры, а он – мой последний близкий человек. Только он способен понять меня и утешить. В конце концов, совсем скоро мы станем мужем и женой, а значит, нам следует делиться друг с другом, как хорошим, так и плохим.

Клавдий живет в другом квартале столицы, домусы здесь куда симпатичнее и почти не напоминают бараки. Они просторные, малоэтажные, оборудованные балконами и уютными палисадниками, где днем всегда стоит суматоха из-за резвящейся детворы. Этот квартал был отстроен специально для многодетных семей, чтобы продемонстрировать, как о них заботится государство.

Семья Клавдия считается образцово-показательной. У него целая орава братьев и сестер, а его родители – уважаемые граждане и почти герои. Они завели всех своих отпрысков еще до ужесточения репродуктивной политики, когда для хорошего социального статуса было достаточно иметь всего троих детей. С Клавдием их семеро, а его мать, хоть и считается старородящей, но опять на сносях. Видя это розовое, округлое лицо, пухлые предплечья и большой живот, я поражаюсь ее здоровью. Складывается впечатление, что она и восемьдесят лет продолжит выталкивать из своего чрева младенцев во славу Империуму.

Аве, аве, аве.

Дверь мне открывает младшая сестра моего жениха. Ей десять лет – у нее смешные косички и чумазый курносый нос, она еще не имеет и малейшего представления о том, что ждет ее в будущем. Вероятно, к моменту ее совершеннолетия требования станут жестче. Или все это безумие наконец прекратится. Одному Юпитеру известно, что будет.

Стоит нам хоть немного расслабиться, боги шлют нам испытания: не голод, так новый очаг распространения той страшной болезни. А государство всегда реагирует на трудные времена радикальными мерами.

– Как дела? – спрашивает малышка, сопровождая меня сквозь лабиринты их огромной квартиры к комнате, что Клавдий делит со старшим братом.

Я не знаю, что ей ответить. Ответ отягощает мою наплечную сумку. И ответ этот точно не для ушей маленькой девочки. Я бормочу что-то невнятное, и, сестра жениха с готовностью вываливает на меня рассказ о своей беззаботной жизни, пока строгий взгляд Клавдия не вынуждает ее заткнуться.

Он хорошо меня знает. Он сразу понимает, что что-то не так, плотнее прикрывает дверь и заключает меня в объятия.

– Юлия, что случилось? – спрашивает мой жених, успокаивающе поглаживая меня по спине и волосам, – кто тебя обидел?

– Я… она… – только и могу молвить я.

Конечно, я принимаюсь реветь. Я держала это в себе с момента, как посетила центр «Продукции и репродукции».

Струна слишком долго была в напряжении и лопается.

Клавдий усаживает меня на постель и отлучается за стаканом воды.

Я утираю слезы рукавами, и вытаскиваю из сумки небольшой бумажный пакет, что мне выдали в центре. Вернувшись, мой жених придирчиво разглядывает содержимое, а я пью воду рваными, судорожными глотками. Капли стекают у меня по подбородку, но я этого не замечаю.

– Что это значит? – беспомощно роняет Клавдий, – Юлия…

– Я и без тебя знаю, как меня зовут, – не сдерживаюсь я, – ты же сам все понимаешь!

– Нет, милая, – возражает он, – не понимаю. Это…

– Это вещи Фаустины, – почти кричу я, – их отдали мне, потому что больше некому! Она указала меня, как родственницу, когда пришла к ним, пришла добровольно, и…

– Она умерла, – озвучивает Клавдий.

Он отдергивает руки от пакета, словно в нем не вещи, а разделанный труп самой Фаустины.

– Ее убили, – уже тише говорю я, – убил какой-то выблядок. Ведь они же ни за что не отвечают! Им нет дела, что за людей они допускают до размножения. Главное, чтобы у него стоял чертов хер, а вот проверить, все ли в порядке у него с головой – да кто станет этим заниматься?! Он же не головой будет делать детей!

– Пожалуйста, не выражайся, – просит меня жених.

Он отходит к окну и с опаской смотрит на улицу. Мне мерещится в нем желание задернуть шторы, чтобы отгородиться от внешнего мира, но шторы отсутствуют. Они под запретом в Империуме. «Фациес Венена» должны знать, что все погасили свет и спокойно спят в своих постелях, а не вынашивают ночи напролет планы заговоров и бунтов.

– Но его хотя бы накажут? – осторожно спрашивает Клавдий. Он почти шепчет, боится, что его кто-то услышит. Поди воображает себе, что в стены встроены подслушивающие устройства и любое крамольное слово тут же внесут в личное дело.

Но в Империуме нет никаких подслушивающих устройств, а располагаем мы только самыми допотопными технологиями. Говорят, что большую часть подобных вещиц уничтожили тогда же, когда и летательные аппараты из какого-то почти суеверного страха. Говорят, все же что-то осталось, а еще, что в подвалах тайной полиции есть целые секретные лаборатории, где разрабатывают всякие хитрые штучки, вроде приборов для слежки, человекоподобных машин и оружия массового поражения.

Говорят… говорят, говорят.

А мы слушаем, ведь зачем нам какие-то приспособления, когда куда надежнее самим друг за другом следить?

– Не сомневайся, – злобно заверяю я, – в «Фациес Венена» его заставят сожрать собственные яйца за убийство детородной женщины.

Клавдий мученически морщит брови, но больше не просит меня осторожнее выбирать выражения.

– Но что это изменит? – упавшим голосом продолжаю я, – ничего. Ничего не изменит. Это не вернет Фаустину… она… Юпитер…

– Ох, милая… – снова вздыхает он, – мне так жаль…

Он порывается опять меня обнять, но я предупреждающе выставляю перед собой руки. Печаль и гнев во мне сменяются каким-то отупением. Мне хочется свернуться, обхватить ноги, прижать колени ко лбу и обратиться в камень в таком состоянии. Лежать, как ископаемая раковина на морском берегу.

– А мне как жаль, – говорю я.

Я складываю пакет с вещами Фаустины обратно в сумку. Мне совестно расплескивать свой яд рядом с ними. Это непочтительно в отношении ее памяти. Она знала, на что идет. Она храбро приняла свою участь. А во мне слишком много противоречий для ангельской кротости.