Рита Лурье – Смерть субъекта (страница 2)
– Да, господин, – соглашаюсь я.
– Но помни, мой юный друг, – говорит куратор, – я занятой человек и оттого высоко ценю свое время. Тебе не стоит испытывать мое терпение.
Это было очевидно с самого начала: никто не повышал меня за заслуги, по правде, весьма посредственные; никто не назначил бы
Куратор ждет, что я принесу ему голову Креона Прэтора на золотом блюде, как изысканную закуску. Он хочет сделать из его черепа кубок и испить из него вина. И он прав – я действительно лучшая кандидатура для вероломного предательства, поскольку поводок, наброшенный мне на шею, не оставляет права выбора.
Погубить того, кому я поклялся в верности.
Или приговорить себя самого.
***
Десять листов протокола заполнены моим педантичным почерком, а одиннадцатый я оставляю себе. Я подкладываю его между остальных, и проставляю номер дела уже на двенадцатом. На свой страх и риск, я проворачиваю это каждый раз, делая записи на допросах.
Так у меня образуется бумага для личных заметок.
Я прячу ворованные страницы в небольшой трещине между стеной и умывальником, в своей комнате общежития «Фациес Венена». Огарок свечи, раздобытый в ночь перебоев с электроснабжением, идеально умещается в сливное отверстие раковины. Со спичками и ручкой пришлось проявить больше смекалки: кусочек клейкой ленты удерживает их между решеток радиатора.
Это вынужденные меры. Префект общежития проводит обход каждый вечер, и тщательно изучает каждый дигит в наших комнатах. Свободы у нас не больше, чем у заключенных. Только глупец станет прятать писчие принадлежности у себя под матрасом. Там смотрят в первую очередь.
Лишь после ухода префекта, когда мир погружается в темноту, я приступаю к делу.
Это не исповедь. Не роман, который никогда не будет опубликован. Не сатирические заметки о быте и внутренней кухне «Фациес Венена». Не философский трактат. Юпитер упаси: у меня нет грандиозных идей или каких-то там важных мыслей, что стоило бы донести до потомков. Я не берусь выносить оценку системе, общественному строю или людям вокруг, и уж точно не намерен разглагольствовать о необходимости каких-то там перемен.
Мои записи – praesumptio innocentiaerae, но вовсе не для меня.
Я не стану раскрывать на этих страницах свой гаденький секрет, но считаю важным сообщить, что в него был посвящен господин куратор. Это он не доложил обо мне. Он нарушил правила ради личной выгоды. Он меня покрывал. Это все он, он, он.
Я не ставлю себе цель скомпрометировать значимую персону, и мне, по сути, нет до этого дела, хотя я примерно и представляю, какими будут последствия. Даже жаль, что я не увижу этот колоссальный скандал своими глазами. Если мои записи попадут в чужие руки, мои глаза вообще ничего уже не увидят. Меня казнят. Куратора, возможно, тоже. Мне его не жаль, но я не желаю ему смерти.
Мне нужно другое: чтобы
Он понятия не имел, кого допустил в немногочисленный круг своих приближенных; кем на самом деле являлся Ливий Велатус. Креон – одна из жертв моего обмана. Ему нечего предъявить. Он достойный человек с крепкими принципами.
Вот и все, что мне хотелось сказать.
Впрочем, у меня есть крошечная просьба к тому, кто будет назначен на рассмотрение моего дела:
Пусть именно центурион Прэтор и приведет приговор в исполнение. Он имеет на это неоспоримое моральное право. Я предал его доверие и заслуживаю смерти от его руки.
Конечно, никто не предоставит мне права выбора. Но, сидя на полу, над утаенными казенными листами, я могу позволить себе помечтать:
Я хочу, чтобы
Мы никогда не будем ближе, чем в момент, когда нас повенчает смерть.
Sub specie aeternitatis.
***
Несколько раз в год в Империуме проходят праздники национального масштаба.
С граждан снимаются все обязанности, приостанавливается ведение дел и исполнение приговоров, и даже сотрудники «Фациес Венена» могут позволить себе побыть простыми людьми. Разумеется, если сберегли «отпускные» дни. Остальным полагается и дальше следить за порядком.
Тироны и милесы, кому выделяется в месяц всего по два и четыре дня на отдых, хмуро шныряют между толпы с табельным оружием наперевес, и не пытаясь утаить зависть к беззаботным гулякам. Они и сами не прочь надраться, потанцевать и приударить за незамужними женщинами, еще не приступившими к исполнению долга перед страной.
Насколько мне известно, эти массовые мероприятия и задуманы, чтобы подтолкнуть молодежь к заключению союзов и повышению рождаемости. Уже стало традицией, что вскоре после праздника в «Бенефиции» выстраиваются очередь из желающих узаконить брак. Через девять месяцев повсюду затрубят о резком всплеске рождаемости.
Аве, Империум!
Не обходится и без скандалов в «Фациес Венена»: мы блюдем целибат, принося себя в жертву общему благу, но нет-нет, а кто-то возьмет и нарушит устав ради пары синих глаз или задорно-торчащих сисек.
Конечно, за такое не предполагается наказания – произвести потомство – тоже своего рода служба отечеству, только о «престижной» карьере в наших рядах можно забыть.
Лично я не имею амбициозных фантазий о том, чтобы дослужиться до центуриона или – страшно сказать – трибуна, как не жалею, что отринул другой путь – обзавестись семьей. Мне не нужно ни то, ни другое. Но я искренне радуюсь, что и моего
Если куратор не прикончит его моими руками, то, зуб даю, однажды, Креон займет его место. Я предполагаю, что по этой причине старик и желает его устранить. Рано или поздно на смену куратору придут такие, как центурион Прэтор, молодые, сильные и идейные.
И мир станет лучше.
Бла-бла-бла.
Мы наблюдаем парад, устроившись на пригорке холма возле «Бенефиция», и, приметив куратора в праздничной колеснице, я невольно сравниваю его и Креона.
Куратор облачен в свое торжественное одеяние. Подкладка его плаща развевается на ветру и полыхает всеми красками вишневой мякоти. Он приветствует толпу царственным жестом, и под звуки праздничных маршей произносит речь о плодородии и процветании.
Аве, Империум.
А мой наставник… по нему и не скажешь, что он ночной кошмар заключенных «Карсум Либертатис», дознаватель и палач, жестокий и безупречный центурион, лучший из всех, кто когда-либо носил форму тайной полиции и все в таком духе. Сегодня на нем, хоть и застегнутая по армейской привычке на все пуговицы, но простая, гражданская одежда. Лишь его короткая стрижка и шрамы говорят о годах, проведенных в рядах «Фациес Венена». Креон куда старше меня и застал еще те масштабные восстания, что в свое время угрожали благополучию Империума. Сейчас трудно поверить цену, что пришлось заплатить за покой и стабильность.
Иногда я представляю, что мои родители могли быть одними из бунтовщиков и тоже содержались в «Карсум Либертатис». Это глупые домыслы. Мне ничего о них неизвестно. А мой наставник имеет какую-то почти сверхъестественную способность ловить меня за такими нелепыми фантазиями. Вероятно, смутьянство в эти моменты слишком отчетливо написано на моем лице.
– Что за кислый вид, юнец? – спрашивает он, и я тут же смущенно отвожу взгляд. – Где радость по случаю твоего повышения? Мы наконец-то можем это отметить.
– Отметить, – заторможено повторяю я.
Я не могу поделиться с ним, что приватная беседа с куратором убила во мне все воодушевление.
– Да, Ливий, – говорит Креон, – например, выпить чего-то по случаю. Ты когда-нибудь пробовал алкоголь?
– Нет, господин, – бубню я себе под нос.
Обращение по имени из его уст, безусловно, приятно, но режет мне слух. Да и я не способен отзываться без должного уважения даже в неформальной обстановке. Распитие спиртных напитков, порицаемое, но не запрещенное полностью в рядах «Фациес Венена», находится явно за пределами той «неформальности», которую я могу себе позволить.
Для меня уже само по себе нонсенс проводить время со своим наставником в нерабочее время, пусть это и подразумевается дружескими отношениями.
Я смущаюсь. Смущаюсь от его предложения, смущаюсь от того, что мы сидим на холме и глазеем на парад, как обычные люди. Смущаюсь от того, что, опустив глаза, могу видеть его босые ступни, зарывшиеся в траву, и ботинки, стоящие рядом. Меня так и подмывает спросить: зачем он это сделал? Креон Прэтор и в знойный день не расстегнет единую пуговичку на одежде, и вдруг избавился от обуви. Эта потребность соприкоснуться с природой кожей отдает чем-то первобытным, и настолько личная, что мне неловко быть тому свидетелем.
Это явно не то, что от меня ждет услышать куратор. Он хочет получить доказательства того, что Креон – предатель, а не обычный человек с безобидными причудами.
– Я не думаю, что это хорошая идея, – запоздало отзываюсь я.
– Не волнуйся, юнец, – успокаивает меня Креон, – как твоему наставнику, мне следует проконтролировать твое первое знакомство с алкоголем.
Я кое-как отрываю взгляд от его ног, облепленных травинками, и недоверчиво смотрю ему в лицо.
Разве это входит в обязанности наставника?
Нет, не входит.
Креон подтрунивает надо мной, и уголки его губ кривятся в улыбке. Никто в «Фациес Венена» ни за что не поверил бы, что строгий, холодный и властный центурион Прэтор вообще на это способен. Я невольно испытываю гордость, что об этом ведаю только я. Это – наш маленький секрет.