Рита Лурье – Рыжая (страница 10)
Ниточка, связывающая меня с мамой, все тоньше. Она теперь принадлежит другому миру – холодному, далекому миру духов и видений. Для нее время остановилось, а для нас – продолжает идти. Уже вторая весна без нее. Без открытых окон в зале и тихого звука рояля, доносящегося словно из самого сердца нашего дома.
– Эй, – окликаю я рыжую, и она вздрагивает. Она поднимает взгляд, удивленная, что я обращаюсь к ней напрямую, ведь обычно не делаю этого без особой нужды. – Что ты там рисуешь?
Ее пальцы рефлекторно дергаются, но она вовремя вспоминает, что я не разбираюсь в их жестовой тарабарщине. Она перелистывает страницу и пишет. Показывает мне крупные буквы:
Я все-таки вставляю сигарету в рот. Я испытываю злое удовольствие от того, что оторвал девчонку от ее занятия, но мне действительно интересно, что она там черкала. Она тот еще тихий омут.
– Так уж ничего, – издевательски тяну я. Встаю и делаю шаг к ней, протягивая руку. – Ну-ка. Покажи.
Она мотает головой из стороны в сторону: «нет».
Я пытаюсь вырвать у нее блокнот, но она отводит его в сторону, комкает страницу с рисунком и вдруг запихивает себе в рот. Я не могу разобраться, веселит ли меня или все-таки раздражает картина того, как она давится бумагой. Ее жест вполне себе демонстративный, но глаза при этом молят о пощаде.
Я могу простить упрямство и проявления характера Тоби, но не ей. Продолжит в том же духе – и я заставлю ее сожрать весь чертов блокнот.
– И как это понимать? – строго говорю я. – Что еще за представление?
Она быстро строчит на чистом листе:
– Ну конечно, – фыркаю я. – Что ты там такое нарисовала, что никому нельзя видеть?
Я некстати вспоминаю дурацкий разговор с Кристи и ее намеки. Я и сам об этом думал, у меня хватает поводов для подозрений и всяких нехороших доводов. Слишком уж они сблизились с Тоби, все это не к добру. Мальчишки его возраста не дружат с девчонками, а то, что они сводные родственники, ничего не меняет. Остальная компания Тобиаса – сплошь мальчики. И тут она. Да и у нее, надо думать, есть какой-то интерес. Готов поспорить, что малевала она там именно Тоби, и я обязан пресечь это дерьмо в зачатке, пока все не зашло слишком далеко. Это сейчас они еще дети, для которых самое смелое – подержаться за ручки, что я видел своими глазами, но дальше что будет?
Я хорошо знаю Тобиаса. Если он увлечется, его уже не остановить. И я хорошо знаю отца – он не допустит подобного под крышей нашего дома. У всех нас будут огромные неприятности. Кристи – дура, но она права. Девчонки как-то больше смыслят в таких вещах, большее подмечают. И Кристи, наверное, на моем месте не терялась бы. Она знала бы, что делать и что говорить. Я же чувствую себя предельно глупо, возвышаясь над этой пигалицей, мертвой хваткой вцепившейся в свой ненаглядный блокнот.
– Покажи, – требую я.
Она снова трясет головой. Рыжие патлы пружинят и прыгают туда-сюда. Темные глаза блестят, будто она вот-вот разревется. Но меня не разжалобить. Я хочу знать правду, хочу получить или подтверждение, или опровержение догадок Кристи и своих собственных. Я нагибаюсь, хватаю блокнот и тяну на себя. Девчонка издает сдавленный скулеж, словно собака, которую жестокий хозяин пнул в бок носком ботинка. Отступает с позиций.
Я листаю блокнот, но большая часть страниц исписана крупным почерком, там лишь обрывочные фразы, предназначенные разным людям, не сведущим в языке жестов, да редкие завитушки и узоры, начерканные ручкой на полях. Я не успеваю добраться до чего-то по-настоящему интересного, как появляется Тоби, от него не укрылась наша стычка с сестрой, вот он и ринулся встать на ее защиту.
Он толкает меня мокрыми ладонями в грудь, но на большее не осмеливается.
Преимущество в росте и массе не на его стороне, все же между нами четыре года разницы и мои изнурительные тренировки. Он-то к спорту, кроме плавания, равнодушен, да и к последнему не проявляет особого рвения, если дело не касается праздного купания в водоеме.
– Хватит! – кричит он. – Прекрати!
Тоби забирает у меня блокнот и возвращает его рыжей – бережно, словно какое-то сокровище. Девчонка тут же прижимает блокнот к груди и баюкает, как дитя. Я оттаскиваю Тобиаса в сторону – она немая, а не глухая, и я не собираюсь выяснять отношения рядом с ней. У нас уже бывали конфликты на эту тему, не хочу повторения.
– Да как ты можешь так себя вести? – разъяренно набрасывается Тоби. По его шее сбегают капли с волос, а футболка, наспех натянутая после купания, вся промокла.
– Как так? – невозмутимо спрашиваю я и закуриваю. Руки дрожат, я прячу их в карманы, чтобы Тоби не заметил мою нервозность.
Он отмахивается от сигаретного дыма ладонью.
– Прекрати обращаться с Лотти, будто она какой-то мусор, – понизив голос, продолжает он. – Что она тебе сделала?
Мне хочется сказать, что она и есть мусор. Лишь какой-то фантик, прилипший к Лоре и прибившийся к нашему дому вместе с ней. Но Лору лучше не упоминать, иначе Тоби окончательно выйдет из себя.
Нет, я не могу.
Не могу больше держать себя в руках.
Я думаю о Лоре, о том, что Тоби ненавидит ее, но не девчонку, что кажется мне немыслимым, неправильным и несправедливым. Мачеху он не принял, а вот ее дочь почему-то встретил с распростертыми объятиями. Абсурд!
– А ты сам не понимаешь? – вырывается у меня. Я ненавижу себя за обиду, что сквозит в этих словах. Мне плевать на Лору, потому что ей нет дела до Тоби, нет особого дела до меня. Они с отцом живут в каком-то своем мире. Но ее мерзкая дочурка вторглась в наш мир, мой и Тоби, и этого я простить не могу. С самого первого дня, год назад, когда села с ним рядом за мамин рояль. Захватчица. Как тот пришелец из любимого шоу Тоби. Холодное, чужеродное существо, что лишь прикидывается человеком.
– Хм… – многозначительно тянет он, – дай угадаю: потому что Лотти честна со мной и не обращается, как с несмышленым младенцем? Она бы сказала мне правду, что мама покончила с собой.
– Мы хотели тебя уберечь… – начинаю я, но запинаюсь. От его слов все внутри меня рушится. Он знает. Как давно он знает? Я проговариваю это вслух. Тоби дергает подбородком.
– Да я всегда это понимал, Винс, – заявляет он. – Мне не три года. К тому же все об этом шептались, все в школе. Кто-то… кто-то растрепал, что она была в дурке… и…
Он шмыгает носом – то ли замерз, то ли сдерживает слезы. Я больше не могу злиться на него и злюсь на себя, что пропустил это, проглядел столь важную деталь. Конечно, дети в школе только и делают, что делятся всем, что им удалось разнюхать, о каждой слабости, о каждой семейной трагедии. Глупо с моей стороны было думать, что правда не просочится сквозь кокон нашей с отцом заботы, не доберется до Тоби окольным путем.
У меня резко пропадает всякое рвение выговаривать ему за девчонку.
– Малыш, – беспомощно говорю я. Он не обижается. Его гнев тоже иссяк. Он крепко обнимает меня и его слегка потряхивает, от холода и нервного напряжения. Мы не так чтобы часто обнимались за всю нашу жизнь, ведь оба презирали все эти телячьи нежности, но в такой момент это кажется правильным.
Я думаю, что теперь все будет хорошо, что главный призрак исчез и больше не встанет между нами. Но призрак мамы был слишком эфемерным: чем дольше мы живем без нее, тем меньше его власть над нами. Осталось кое-что еще. Кое-что хуже лжи и недомолвок.
– Пожалуйста, – шепчет Тоби, – не обижай ее. Ради меня.
Она.
Проклятая девчонка, что молча наблюдает за драматичной сценой, развернувшейся на берегу.
Глава четвертая.
Сейчас мне кажется, что раньше я и не существовала, что я началась в тот самый момент, когда переступила порог их дома. Это воспоминание было таким ярким, что затмило все прежние – раннее детство, нашу жизнь с мамой, мою первую встречу с отцом. Хотя это, безусловно, очень знаковое событие. По прошествии лет оно совсем поблекло и утратило остроту. Стало сухим набором фактов, газетными вырезками разрозненных образов. Да, был какой-то отец, его фабрика, долгий разговор. Но в целом – все это неважно.
Мама долго упрямилась. Ей становилось хуже, но чек, выписанный покойной Патрицией, по-прежнему болтался где-то на дне ее сумки – там, куда я не могла добраться. Я и не хотела. Я воспринимала этот клочок бумаги, как смертный приговор той хорошей женщине, что подписала своей рукой. Мне было страшно к нему прикасаться, думать о нем, я задвигала эти мысли как можно дальше, строила стену, чтобы отгородиться от них.
И все это время я молчала. Мама таскала меня к психотерапевтам и логопедам, но я молчала. Молчала, когда она плакала и кричала, что было совершенно не в ее духе, моей обычно сдержанной, неунывающей матери. Я не хотела причинять ей боль. Это просто было сильнее меня. Я словно по-настоящему разучилась говорить. Даже оставшись наедине с собой, я не могла протолкнуть хоть слово сквозь плотную завесу тишины и собственноручно наложенный запрет. Тишина очищала меня. Баюкала в плотном коконе, избавляя от сожалений и слишком давящего для маленькой девочки чувства вины.
Именно мое молчание и толкнуло маму на отчаянный шаг.
Она обратилась к отцу. Она не страшилась своей участи и своей болезни. Она боялась, что я – беспомощная, крошечная, а теперь еще и скованная своим обетом – не выживу в опасном и сложном мире.