Рина Солт – Игра на грани (страница 3)

Он смотрел на неё, и в его взгляде вдруг промелькнуло что-то… почти человеческое. Любопытство? Сожаление?

«И потому что, – добавил он уже тише, почти для себя, – ты единственная, кто посмотрела на меня в той библиотеке не как на мусор. Ты испугалась. Но не отвернулась. А это… интересно».

И он ушёл. Его шаги затихли вдали.

Эвелин осталась стоять одна в мигающем свете, прислонившись к стене, потому что ноги больше не держали. Его последние слова висели в воздухе, обжигая сильнее всех предыдущих оскорблений. «Интересно». Он не уничтожал её просто так. Он… исследовал. Провоцировал реакцию. И получил её. Не только слёзы и крики. Он увидел что-то ещё. То, что она и сама в себе боялась признать.

Она сползла по стене на холодный кафельный пол, обхватила колени руками. Дрожь была уже не от гнева. От опустошения. От странного, леденящего холодка в груди, который постепенно сменялся жаром. Он назвал её трусихой. И он был прав. Но в его глазах, когда он произносил это, не было презрения. Было… ожидание. Как будто он хотел, чтобы она доказала обратное. Как будто эта грязная, жестокая дуэль была не концом, а приглашением. На самое дно. Туда, где пахнет кровью и болью. Туда, где не было её правил.

И самое чудовищное было в том, что часть её, та самая, что ненавидела его сейчас лютой, всепоглощающей ненавистью, уже сжалась в тёмном углу её сознания от предвкушения. Он сорвал маску. С её мира. И с неё самой. И теперь, под слоем стыда и ярости, обнажилось что-то сырое, пульсирующее, живое. Что-то очень, очень опасное.

Неслучайное падение

Список проектных групп по истории университета висел на пробковой доске, как приговор. Эвелин просматривала его беглым, безразличным взглядом, уже мысленно примеряя роль лидера в своей будущей команде из таких же, как она, целеустремлённых отличников. Её палец скользил вниз по колонке имён, пока не наткнулся на строчку, которая вонзилась в сознание, как заноза. «Группа 4: Росс, Э.; Вейл, К.; Петерсон, М.; Чжан, Л.» Буквы «Вейл, К.» плясали перед глазами, расплываясь в чёрные ядовитые кляксы. Это не могло быть случайностью. Слишком идеальное совпадение после дебатов, после того унизительного разговора в коридоре. Это была ловушка. Или вызов. Или и то, и другое.

Маркус Петерсон и Ли На Чжан оказались милыми, тихими и абсолютно бесполезными в ситуации, когда в группе появляется Кайл Вейл. Они просто растворились, стали фоном, серой массой, которая смотрела на него с подобострастным страхом и подавляемым любопытством. Первая встреча группы прошла в обычной аудитории. Кайл опоздал на двадцать минут, вошёл, не извинившись, сел на стол, а не на стул, и закурил электронную сигарету, игнорируя правила. «Ясно, – сказал он, выслушав робкие предложения Маркуса о распределении задач. – Вы трое копайте то, что на поверхности. Биографии почётных выпускников, парадные фотографии. А мы с Росс спустимся в ад».

«Куда?» – вырвалось у Эвелин, прежде чем она успела надеть маску безразличия.

«В подвальный архив. Там пылятся реальные дела. Финансовые отчёты начала века, дисциплинарные производства, неопубликованные мемуары уборщиц. Настоящая история. Не та, что в витринах». Он посмотрел на неё, и в его взгляде плескалась мрачная усмешка. «Боишься пауков, принцесса? Или темноты?»

Она не ответила. Сжала зубы. Согласие было равно поражению, но отказ – проявлением той самой трусости, в которой он её обвинял.

Заброшенный университетский архив располагался в подвале старого корпуса «Кловерфилд». Спуск по винтовой чугунной лестнице был погружением в иное измерение. Тёплый, пыльный воздух лекционных залов сменился холодной, затхлой сыростью. Свет от единственной лампочки на потолке лестничного пролёта был жёлтым, умирающим, он выхватывал из мрака ржавые перила и отслоившуюся краску на стенах. Пахло землёй, плесенью, мокрым камнем и чем-то ещё – забытым, сгнившим за долгие годы.

Кайл шёл впереди, его тень, огромная и уродливая, прыгала по стенам. Он достал ключ – откуда он у него взялся? – и открыл массивную деревянную дверь, которая скрипнула, как голос самой смерти.

Пространство за дверью было огромным, похожим на катакомбы. Стеллажи из чёрного металла, под потолок, уходили в темноту, образуя узкие, бесконечные коридоры. Воздух здесь был ещё гуще, неподвижным, как в гробнице. Пыль лежала вековым саваном на папках, коробках, на полу. Свет обеспечивали редкие, зарешечённые лампы под потолком, их тусклое мерцание создавало больше теней, чем освещения.

«Ищем дела с 1910 по 1930 годы, – сказал Кайл, его голос приглушённо прозвучал в этом поглотителе звуков. – Особенно касающиеся финансирования строительства западного крыла. И дисциплинарки. Много дисциплинарок».

Они начали работу молча, с разных концов прохода. Эвелин старалась дышать ртом, чтобы не вдыхать пыль, но её запах, вкус стоячей воды и тления всё равно оседали на языке. Она надела тонкие хлопковые перчатки, которые принесла с собой, и аккуратно стала выдвигать тяжёлые картонные папки. Её движения были чёткими, механическими. Она концентрировалась на буквах, на цифрах, на всём, что могло отвлечь от осознания, что она заперта в подземелье с ним.

Но он не давал забыть. Он был слышен. Звук отодвигаемой им папки был громче, резче. Его шаги эхом отдавались между стеллажами. И он постоянно находился на грани её поля зрения. То мелькнёт его плечо в следующем проходе, то тень его спины ляжет на полки перед ней.

Через час её нервы были натянуты, как струны. Она изучала пожелтевшую ведомость расходов, когда почувствовала его приближение. Не услышала – почувствовала спиной. Холодный комок страха и чего-то острого, запретного сжался под рёбрами. Она не обернулась.

Его дыхание коснулось её шеи. Не теплое. Холодное, как сквозняк из щели. Он стоял сзади, так близко, что её тело уловило исходящий от него жар сквозь толщу свитера, почувствовало вибрацию его низкого голоса, когда он заговорил прямо над её ухом.

«Нашла что-нибудь интересное, Росс? Или просто любуешься красотой бухгалтерского отчёта?»

Она вздрогнула, не в силах это контролировать. Пыль с листа взметнулась в воздух. «Держите дистанцию, Вейл».

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно. Его рука протянулась мимо её плеча, чтобы взять папку с полки над её головой. Рукав его куртки скользнул по её руке. Шершавая кожа, пахнущая дождём и дымом, на мгновение коснулась её кожи. По телу пробежал разряд. Не отвращения. От чего-то противоположного. Её желудок сжался, между лопаток зажглось пятно жара.

«Дистанция – это для вашего мира приличных мальчиков и девочек, – прошептал он, его губы были так близко, что шевеление воздуха от слов она чувствовала на мочке уха. – Здесь других правил нет. Только ты, я и призраки. Им всё равно, на каком расстоянии мы стоим».

Он взял папку и отошёл. Но недалеко. Она слышала, как он листает страницы в двух шагах. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всему подвалу. Она ненавидела себя за эту дрожь в коленях. Ненавидела своё тело за ту предательскую волну тепла, что накатила откуда-то из таза и разлилась по животу. Это была измена. Измена самой себе.

Она решила игнорировать его. Углубиться в работу. Перешла в соседний проход, начала рыться в коробках с перепиской. Но её концентрация была убита. Каждый шорох заставлял её внутренне сжиматься. Она ждала. Ждала его следующего вторжения.

Оно не заставило себя ждать. Она тянулась к тяжёлой папке на верхней полке, на цыпочках. Не доставала. И вдруг он был там. Его тело прижалось к её спине, его рука протянулась поверх её плеча, легко сняв нужную папку. Он не отодвинулся сразу. Он замер, пригвоздив её к стеллажу своим присутствием. Она была в ловушке. Спереди – холодный металл, сзади – твёрдая, горячая стена из его мышц, кожи и кожи.

Весь воздух вокруг них испарился. Эвелин замерла, не дыша. Её спина ощущала каждый изгиб его торса, каждую пуговицу его джинсовой куртки. Его запах обволакивал её теперь полностью – дым, холодная кожа, мужской пот и под ним, как базовая нота, тот самый металлический привкус опасности. Её тело взбунтовалось. Соски затвердели, болезненно потеревшись о ткань бюстгальтера и свитера. Между ног возникла пульсирующая, влажная теплота. Стыд накатил такой волной, что в глазах потемнело. Но под ним, глубже, бушевало животное, первобытное признание силы. Его силы.

«Дрожишь, – констатировал он, и его голос был густым, как патока. Он не спрашивал. Констатировал факт. – Боишься? Или хочешь, чтобы я отошёл?»

Она не находила слов. Горло было сжато тисками. Она пыталась вызвать в себе ярость, ту чистую, святую ярость, что была у неё после дебатов. Но она растворилась, превратившись в этот комок трепета внизу живота.

«Отойдите», – наконец выдавила она, и её голос прозвучал хрипло, чужим.

Он отступил. Не сразу. Сначала медленно провёл рукой в перчатке по её предплечью, от локтя до запястья. Через шерсть свитера это прикосновение было огнём. Она ахнула, резко дёрнулась в сторону, наконец вырвавшись из клетки его близости.

Когда она обернулась, он стоял, опёршись о стеллаж, и смотрел на неё. В тусклом свете его лицо было полутеневой маской, но глаза горели. Не насмешкой. Чем-то более интенсивным. Голодом. Любопытством хищника, который увидел, как добыча проявляет неожиданную реакцию – не бежит, а замирает в параличе желания.