Рина Осинкина – Сто одна причина моей ненависти (страница 9)

Черную кудлатую махину подкинула Никитовичу внучка Маша, а той поручил ньюфа ее парень перед уходом в армию – вроде как в знак особого доверия и в залог верности и любви. Сын Николая Никитовича, он же Машкин родитель, отнесся к миссии без энтузиазма, сноха, у которой обнаружилась аллергия на песью шерсть, возражала еще энергичнее. Пришлось Никитовичу дать временный приют животине у себя, однако при условии, что Машка будет часто навещать их обоих.

– Людмилка? Ты? Заходи, а я сейчас только звук приглушу, – распахнув дверь, проговорил Николай Никитович и косолапо заспешил в глубь квартиры. Телевизор и вправду орал ужасно, транслируя какой-то футбольный матч.

Людмила топталась в прихожей, не решив, что значит «заходи» – то ли через порог смело переступай, то ли пройти можно вслед за хозяином.

Решив, что остаться на месте будет надежнее с точки зрения щепетильности – подумав так, Люда усмехнулась, – приготовилась ждать, прислонившись плечом к створке одежного шкафа. Створка скрипнула, вторая чуть приоткрылась, с антресолей свесился какой-то шарф и принялся неспешно сползать, готовясь свалиться. Людмила не успела его подхватить, поскольку в этот момент с козырька шкафа на нее прыгнуло ужасное. Сначала оно вмазалось ей в плечо, с него шмыгнуло на спину, оттуда снова перебралось на плечо и, соскользнув на живот, повисло на лацкане куртки, уцепившись острыми коготками.

– А! – коротко вскрикнула Людмила, боясь прикоснуться к серо-розовому существу, уставившемуся на нее выпуклыми глазами злобного инопланетянина – кожистому, морщинистому, просто отвратительному.

– Гортензия, детка, не нужно быть такой навязчивой с гостями, – пожурил существо Николай Никитович, показываясь в дверном проеме.

«Гортензия, надо же. А с виду чистая горгулья», – с неприязнью подумала Люда, ожидая, когда наконец сосед сообразит подойти и освободить ее от шипастой пиявки.

– Гортензию Шарик нашел, когда мы с ним по пустырю гуляли. В старых гаражах ныкалась, бедолажка. Порода, похоже, канадский сфинкс. А может, донской, я в кошках мало смыслю. В интернете смотрел, чтобы уточнить, но одних картинок для этого мало.

Бережно подхватив сфинкса – то ли канадского, то ли донского – под голый складчатый пузик, сосед оторвал его от Людиной куртки и усадил себе на сгиб локтя. Поглаживая лысую морщинистую башечку с дивными оттопыренными ушами, проговорил:

– Наверное, убежала от хозяев, хулиганка, а назад дорогу найти не смогла. Такая кошечка недешево стоит. Я, конечно, объявления всюду развесил, да только не отозвался пока никто. Но мы с Шариком не возражаем, пусть живет с нами. Хотя, нахалка этакая, обижает она пса. Привязалась к нему и не терпит, когда Шар отвлекается. Ему нравится мячик грызть, а Гортензия стянула игрушку и загнала под комод, я едва его оттуда вытащил. И спать Шарику не дает, если ей скучно. Сначала выдрыхнется у него под боком, а потом будить начинает. Вчера так нос ему располосовала, что он даже обиделся, рыкнул на нее. А ей хоть бы хны. Я его сейчас специально запер в комнате, чтобы он отдохнул от липучки чуток. Пускай поспит до прогулки. А ты, Людмилка, про Сергея зашла поговорить?

От неожиданности Людмила брякнула:

– С чего вы взяли? Ни с ним, ни с вами о нем не собиралась…

Грубо получилось, некрасиво, но ей вдруг стало стыдно. А чего стыдиться-то? Неужели того, что с убийцей знакомство водила? Вернее, с подозреваемым, хотя это почти одно и то же. Выходит, еще одно предательство на твоем счету, да, Миколетта? Так сказать, дополнительное?..

Или ты испугалась, что сосед-пенсионер видит тебя насквозь, а может, не только он один, не исключено, что это каждому видно без лупы?

Что видно, Люда? Кончай истерить. Что каждому может быть видно? Что ты этого лося – Портнова – любишь? Так ты не любишь, успокойся. А если вдруг кому-то что-то померещилось, то это их проблемы, не твои, согласна?

– Ну как – с чего? – не заметив грубости, миролюбиво ответил Николай Никитович. – Вы же с ним, с Сергеем, дружили в школе. Такая дружба у вас удивительная была, какую редко встретишь. Жалко, что жизнь вас раскидала.

«Дружба? – поразилась Людмила. – Мы с Серегой разве дружили? И нас раскидала жизнь? Не я разве ее кокнула, дружбу нашу, если это, конечно, была она?»

Они с Серегой спорили взахлеб о самых различных вещах, часто не имеющих отношения к ним лично, и никогда друг на друга не обижались. Она ждала с нетерпением, когда сможет высказать ему какую-то, с ее точки зрения, гениальную мысль, почти открытие, а он восхищался этой мыслью или с аккуратным сомнением возражал. Ей было важно узнать, что нового появилось в его голове за прошедший вечер, ночь, утро. И было приятно, что он спрашивал ее совета или делился мыслью – тоже, безусловно, гениальной, почти открытием.

«Мы были подростки. Мы просто были подростки-переростки. В этом возрасте у всех так. У многих. Наверное».

Или не у всех? И не со всеми?

А разве с тех пор ты, Миколетта, не прислушивалась к себе, ведя разговоры то с тем, то с этим, чтобы найти хотя бы отблеск, хотя бы намек на упоение от понимания друг друга, на жадный интерес? А не найдя, все себе придумывала – и понимание, и сходство интересов. Часто с натяжкой, на грубом самообмане, и всегда на пустом месте – как это ни грустно.

Да, прислушивалась, естественно. Потому что считала, что подобная связь сердец, мыслей и чувств – норма. Что так и должно быть и что с ней, Людмилой Миколиной, это снова непременно произойдет. Только вот человек, кого она записала в разряд бездушных винтиков военной машины, без размышления убивающих и безоружных, и даже детей, лишь бы приказали, к ее мечте отношения иметь не будет. Тем более что он женат. И очень быстро женился.

И тут ее резанула ревность. Так неожиданно резанула, что Люда даже тихонечко охнула на вдохе. Она вспомнила Алену – красивую, кокетливую, легкую, именно с ней, а не с Людмилой теперь обо всем говорит Сергей. Ей доверяет свои гениальные идеи. И ее обнимает. И целует. И… Стоп. Это было невыносимо.

Как странно. Никогда за все эти годы ее не посещали такие мысли. И ревностью она не терзалась никогда. Или снова самообман, замешанный на чувстве вины и осознании глупой, непоправимой ошибки, твоей ошибки, Миколетта?

– Я с большим уважением к Нонне Петровне, к покойной, относился, – прорвался сквозь гул ее мыслей голос соседа. – Внука она любила просто беззаветно, всю душу в него вкладывала. А когда он решил жениться на этой Елене, Нонна очень переживала. Уговаривала не спешить, настойчиво убеждала, мне через стену было слышно. Дуралеем его даже назвала. Мы ведь с Нонной приятельствовали, хотя она лет на пятнадцать старше меня была, но хорошим отношениям это не помеха. Ты, Людмилка, ей нравилась, хоть и с небольшими претензиями. Тем не менее она была уверена, что вы с Сережей поженитесь. Мечтала правнуков понянчить, оптимистка.

Замечание про претензии внезапно неприятно Людмилу укололо.

Да что с тобой сегодня, Миколетта? Какая разница, как к тебе когда-то относилась ныне покойная бабушка твоего бывшего… А кого? Кем для тебя был Портнов Серега, если вдуматься?

Первой любовью.

Почетно, романтично. Возвышенно.

Пошло.

– И что же она имела ко мне, наша Нонна Петровна уважаемая? – не сумев скрыть иронию, поинтересовалась Люда.

Николай Никитович кинул на нее слегка испуганный взгляд. Спросил с запинкой:

– Кажется, я сболтнул лишнее?

– Нет-нет, все в порядке, – ласково проговорила Людмила, кляня себя за злую несдержанность. Сосед-то в чем провинился? Хамка ты, как есть хамка. – Мне тоже нравилась бабушка Нонна. Она была добрая, я это помню совершенно точно. И не двуличная. Знаете, бывают такие старушки – улыбаются приторно, а ты точно знаешь, что она в это время о тебе гадости думает. А за спиной эти гадости говорит.

Людмила поняла, что ляпнула что-то совсем уж нехорошее, двусмысленное. И, чтобы как-то исправить положение, поторопилась добавить:

– А Нонна Петровна, если и высказывалась обо мне, то говорила лишь то, что могла повторить мне в глаза. Я совершенно в этом уверена.

Николай Никитович взглянул задумчиво на Люду и произнес размеренным тоном:

– Вы правы, Людмила. Кроме того, она не настаивала, что верно вас видит. Нонна Петровна предполагала, что вы, будучи девочкой способной к школьным предметам, несколько самоуверенны. Оттого можете считать, что никогда не ошибаетесь и на многое имеете право. Отсюда ваше стремление к лидерству и нежелание быть ведомой. А в перспективе – проблемы в браке. Вы приметесь супругом руководить, а он и сам лидер, начнутся трения, скандалы. Выйти же замуж за нелидера вы не захотите, скучно вам с «тряпкой» будет. И так, и этак крути, а себя вам ломать придется. Ну, а когда Сергей решил жениться на Лене, эти вопросы Нонну занимать перестали, как вы сами можете догадаться. Извините, Людмила, но если у вас ко мне нет дела, я, пожалуй, выведу собаку на прогулку.

От его официального тона и внезапного обращения на «вы» Людмиле сделалось неприятно. Обидеть старика она не могла ничем, но вот разочаровать… Только разве Никитович был когда-то ею очарован? Бред какой-то.

Большим бредом явились только домыслы покойной Сережкиной бабули о Людкином характере. Надо же такое сочинить! Ну да, допустим, учеба давалась Людке легко. И выводы она всегда умела делать правильные. Это, по-вашему, преступление – правильные выводы? И почему она должна делать вид, что согласна с чьей-то заведомой глупостью? И оставлять этот факт без внимания? Особенно если оппонент был заносчив не в меру.