Рина Осинкина – Сто одна причина моей ненависти (страница 45)
А потом Никитович на разборку являться передумал.
А Сергей… Сергей, скажем так, огорчился. Не до соплей, конечно, но огорчился. Сам виноват, зачем размечтался? А тут облом.
Он провалялся на диване какое-то время, подтянув к животу коленки, как в детстве, и подложив пятерни под левую щеку. Бездумно разглядывал банку с пивом, лоснящуюся синим боком на ковре у ножки кресла. Даже и не помнит, сколько провалялся. Минут пять всего? Или полчаса? Или больше? А потом подумал: «И какого хрена ты тут разлегся? Что изменилось, скажи? Ведь это Калугин передумал разговоры говорить, а не Миколетта. Никуда не делась ее идея, тебя касающаяся, между прочим. Иди, вникни в суть, имеешь полное право».
Хорошо, что так решил. Сергей не осознал еще в полной мере, от какого лиха он спас свою девочку, а вместе с ней себя. В какой кошмар превратилась бы вся его последующая жизнь, если бы он узнал, что Миколетта мертва, убили ее, и именно в тот час и в те минуты, когда он мог бы прийти ей на помощь, но не пришел и не спас.
И от какого лиха она его спасла, рискуя жизнью.
А ты между тем опять ведешь себя как полный придурок. Рожи строишь и гадости говоришь едким тоном. Все шифруешься.
Девчонка такой стресс пережила. Вон сама не своя сидит, губы трясутся, взгляд несчастный. Жаль, что я этой падле не вмазал хорошенько, но ее без присмотра оставить боялся. А еще боялся, что убью гада.
Паршиво ей сейчас, должно быть. Считай, парализация почти полная. Отравляющее вещество на пластыре, по всему видно, забористое, если через капилляры схватилось. Ей срочно антидот нужен, а она с пластырем не хочет расстаться.
– Слушай, Миколенька, а давай я эту дрянь пинцетиком сниму? Водички попить тебе дам, на кроватку уложу, а, давай? Какая полицейским разница, на тебе они пластырь обнаружат или на блюдечке? Глянь-ка, вот на это блюдечко положим.
– Не бузи, Портнов, – устало проговорила Люда. – Сам знаешь, что надо оставить как есть. Давай трубку, звонить буду.
– Я пошутил, – буркнул Портнов, направляясь в прихожую за телефоном.
«Чем бы мне ее расшевелить? Как-то ее порадовать нужно. Вон какая кислая», – размышлял Сергей, набирая короткий номер.
– Скоро появятся, – бодро проговорил он и тут же спросил: – Миколетта, а как у тебя получилось такую сложную кинематику соорудить из простых вещей? Расскажи поподробнее.
Глаза у Людмилы засияли, губ коснулась улыбка. Серега понял, что угадал.
Он устроился напротив на стуле. Он не слушал. Он смотрел, кивал и улыбался. Мечты сбываются.
Клашу нес на руках дед – Карасев-старший. Осторожно, боясь оступиться, он сошел с больничного крыльца, прижимая к груди розовый кулек в белых кружавчиках.
Следом в проеме дверей, теснясь, показались сразу двое: Анисья в своем размахаистом джинсовом платье и тесном пиджачке поверх него и добрый молодец в старомодной косухе и черной вязаной шапке, нахлобученной по самые брови. В левой руке парень держал два топорщащихся пластиковых пакета – похоже, с предметами личной гигиены и обихода, – а правой крепко сжимал Анисьину ладошку. Под ноги они не глядели, только друг на друга и улыбались, отчего чуть не сверзились с верхней ступеньки.
Людмила планировала навестить Анисью, как только врачи разрешат, но обстоятельства сложились не в пользу ее планов. Миколина сама сутки пробыла в стационаре, сначала под капельницей, потом просто под наблюдением медиков, затем у нее взяли кровь на анализ, после чего отпустили, снабдив рекомендациями. На следующий день к ней домой приходил серьезный дядечка из полиции в чине майора, уточнял показания, которые ею были даны в воскресенье довольно скомканно и невнятно.
Так наступила среда, когда наконец, почувствовав себя достаточно бодрой и, главное, свободной от дел и обязательств, Людмила вышла из подъезда. Нынче на ней были бежевое кашемировое полупальто в английском стиле и такой же ткани прямая юбка чуть ниже колена, коричневый в тонкую бежевую полоску палантин по плечам, и волосы она прибрала в высокую прическу, оставив две вьющиеся шоколадные прядки струиться от висков к шее, а в уши вдела золотые сережки с глазками из темного раухтопаза. Вот только вместо ботильонов на высоком и тонком каблуке пришлось надеть полусапожки на сплошной подошве, но этот нюанс общее впечатление почти не портил.
– Эй, эй, эй, ты куда это собралась?! – донесся с балкона третьего этажа возмущенный голос Сереги Портнова. – А ну стой. Я сейчас.
Конечно, Люда его дождалась. Они не виделись со вторника, когда Сергей забрал ее из клиники, подкатив на такси. Скоро он уедет в свою тундру, и они долго не увидятся снова. И не надо. У Сереги в тундре есть Ленка и их с Ленкой общее дите. Или даже несколько дитятей. Об этой стороне Серегиной жизни Людмила знала мало и не имела никакого желания узнавать в большем объеме.
– Куда едем? – деловито поинтересовался Сергей, устраиваясь на пассажирском сиденье «Фольксвагена», отчего машинку пару раз качнуло на рессорах.
– В больничку к Анисье, – ответила весело Людмила.
Портнов спросил, с какой стати Людмилина бывшая жиличка там оказалась. Получил ответ, что Анисью пропоносило: объелась немытых слив, закушала немытым виноградом, и пропоносило.
По дороге болтали о пустяках. Только не вспоминали о событиях, произошедших тремя днями раньше. Не вспоминали, как сговорились.
Людке было весело и больно. Она чувствовала, что Сергею тоже… весело и больно. Но, конечно, ошибалась.
С какой стати у него должно что-то болеть? Подозрения с него сняты, подписка о невыезде аннулирована, он должен лишь облегчение чувствовать и радость от скорой встречи с семьей.
А вот ей расставаться с Портновым не хотелось категорически. Но она подумала: «Какая ерунда – год. Через год он приедет снова. Он каждый год наезжает, так Инна Яковлевна говорит».
Они пойдут в соседний сквер, усядутся на скамеечке, будут показывать друг другу фотки родных и друзей, потягивая газировку из маленьких бутылочек. Людмила даже согласится посмотреть на фотку Серегиной жены и их детей. А Людмила покажет ему снимки Анисьи и Клаши. И фотографии с выставки. За год она, конечно же, новую выставку поставит и проведет. Будет чем похвастаться перед Портновым.
Людке хотелось ехать подольше, но, как назло, пробок не было, и до Сокольников они домчались за каких-то тридцать минут. Машину пришлось оставить на стоянке возле больничных ворот и по территории чапать пехом. Хороший выдался денек, Людмила радовалась краткой прогулке, тем более что около больничной ограды и внутри нее стояли рядком березки в желтой и пока еще густой листве и зеленые пушистые елки.
В холле на первом этаже симпатичная медсестричка, сидящая за высокой стойкой поста, сверилась с компьютером и сообщила официальным тоном, что курс детоксикации, который был назначен Анисье Васильевне Черных, успешно завершен, курс реабилитации завершается, посему лечащий врач одобрил совместное с ней пребывание дочери, Клавдии Черных, четырех месяцев от роду, которая до этих пор находилась на попечении нянечек в отделении для детей грудного возраста детского стационара.
«Ой, – удивилась медсестра, дочитав файл до конца, – ведь и реабилитация тоже закончена. Я на дату не обратила внимания. Выписка сегодня».
Подняв лицо на посетителей, она оживленно затараторила, превратившись сразу из «мисс больничное совершенство» в обычную девчонку:
– Вспомнила я, о ком речь. К ней еще мужчина такой дородный приходил. И продукты деревенские приносил. Прикольно так: творог в марлечке, молоко в банке стеклянной, сало кусочками в бумажке… И груши с яблоками вот такенные, с два моих кулака. Яблоком меня угостил, вкуснотень необычайная, таких не купишь. Она ведь первые сутки не ела ничего совсем, хотя кулинары у нас, как в ресторане. А на домашненьком поправляться начала. Сейчас они оба у них.
– А «оба» – это кто? – задала уточняющий вопрос Людмила, сообразив, что мужчина с продуктами из деревни не кто иной, как Анисьин папаша. «У них» – надо полагать – у Анисьи с Клашей. А кто второй? Или вторая?
– Так супруг же ее. Явился наконец, представьте. Тестя боится, оно и правильно. Тот ему по спине хлопнул, а этот как скривится, прям зубами заскрипел, а тот ему: «Извиняй, Антоха, забылся малек, не буду». А тот…
– Спасибо большое, Лариса, – прочитав на бейдже имя медсестры, вежливо перебила ее Людмила. – Это замечательно, что наших девочек выписывают. Так мы пройдем, не возражаете? В какую нам палату?
– На улице подождите, – буркнула сестричка, обидевшись, что прервали. – Нечего там толпиться. Они скоро выйдут уже.
Они вышли, сели на скамейку напротив входа в больничный корпус.
– Умеешь ты с людьми ладить, – заметил Портнов и усмехнулся.
Людка виновато улыбнулась.
Очень хотелось задать один важный вопрос, а она боялась. Решилась было, но в последний момент передумала. Вместо этого спросила, почему Серега бороду сбрил. Хотела добавить: «так внезапно», но тоже передумала. Чтобы не показалось ему, что она на что-то намекает.
Сергей пожал плечами:
– Борода мне по уставу не положена, только усы. Я в отпуске отрастил маленько, чтобы не бриться каждый день. Распоясался, короче. Опять же, морда отдохнуть от бритвы должна. На этот раз у меня отпуск большой, за предыдущие годы накопилось порядком. Вот и образовалась растительность, как у геолога. А ты почему спросила? Подвох заподозрила?