Рина Осинкина – Смерть и креативный директор (страница 50)
– Ничего не понимаю, – пробормотал Коновалов. – Настюш, а ты понимаешь что-нибудь?
И взглянул на дочь.
Она неуверенно улыбнулась и помотала головой.
Олеся, как бы горячась, но пока как бы сдерживая негодование, проговорила:
– Четыре недели назад, ровно четыре, ты явился ко мне в дом и предложил выйти за тебя. Я ответ не дала, потому что пожелала взять тайм-аут, чтобы все взвесить. Ты по этому поводу устроил безобразную сцену, но я решила ее забыть. А теперь, оказывается, ты не приходил, не предлагал, и уж тем более скандал не устраивал! Спасибо. В такой идиотской ситуации я никогда еще не оказывалась.
Голос ее зазвенел от подступающих слез, и вот как раз они были не притворными.
Она чувствовала, что еще немного, еще минут пять или десять, и нервы ее не выдержат. Не ее это стезя – играть водевиль. Ей бы за ноутом сидеть, потягивая кофеек из любимой чашки, и рекламные стратегии строить, и макеты баннеров сочинять. Непосильную задачу она поставила перед собой, посему ждет ее неминуемый позор, и особенно стыдно ей будет перед Максимовой дочкой.
Настя уставилась на нее огромными глазами. Ее папаша смотрел колюче, прищурившись, пожевывая губу. Сказал:
– А ты смешная.
И добавил:
– Я все прекрасно помню.
Олеся глаз не отвела. Если уж она явилась сюда, если все акты своей пьесы, кроме финальной сцены, отыграла, то следует и ее исполнить: плохо ли, хорошо ли – неважно. Теперь неважно.
Смешная, говоришь? Она не будет спорить.
– Да, забавная. Так вот, Максим… Если ты все еще не понял… Я принимаю твое предложение. Более того, считаю его взвешенным и во всех отношениях разумным. Развивая твой рациональный подход, я решила предоставить тебе для ознакомления все эти документы. Товар лицом, и никаких секретов от жениха.
Коновалов хмыкнул:
– И вправду забавная.
И, резко подавшись вперед, спросил, посмотрев в упор на собеседницу:
– А ты хотя бы меня любишь, Лёля?
Она ляпнула:
– Это еще зачем?
Максим встал, прошелся по комнате. Подошел к окну.
– А у тебя уютно, – сообщила Олеся ему в спину. – Кое-что, конечно, придется переделать, но это уже…
– Пап! Папуль! – зазвенел взволнованный голосок. – Я знаю…
Олеся предостерегающе махнула рукой! Хорошо, что Макс не увидел.
Настя прикусила язычок. Ведь это их с мамой Лёлей секрет – про то, что она любит папку. Нужно молчать, раз обещала!
– Что ты знаешь, стрекоза? – спросил дочку Коновалов, не оборачиваясь. Как-то невесело спросил, устало.
– Я знаю… – растерянно залепетала Настя. – Пап, я забыла! Я вспомнила! Мы же хотели тетю Лёлю вкусной едой угостить…
– Да-да, конечно, – проговорил Коновалов рассеянно.
Зачем ему надо, чтобы она его любила? Абсолютно незачем.
А ему-то, дурню, мерещилось, что любит.
Кретин самоуверенный.
И что дальше делать будешь? О чем говорить? Ответы на какие вопросы тебя еще интересуют?
Происходящий фарс не поддавался анализу – вот главное.
Что этой девке надо? Опять поиздеваться решила? Развлечение такое у нее теперь?
Не похоже. Вон как ее колбасит.
Он не мог ее видеть, но улавливал накрывшую ее панику. Наверно, топчется на месте, и не знает, куда руки деть, и это ее злит. И щеки раскраснелись от стыда, и…
Погоди. Какого еще стыда?
Он не успел додумать, Настя помешала.
– Пап! – сердито и отчаянно выкрикнула дочка и подскочила к нему, и ухватила за руку, и затрясла. – Да какая тебе разница, пап!
– Ты о чем? – без улыбки и без интонации поинтересовался Максим, обратив к ней невеселое лицо.
– Какая тебе разница, любит она тебя или нет! Она же пришла, понимаешь, пришла! И уйдет сейчас!
И Настя, плюхнувшись на пол, расплакалась.
Олеся заторопилась к ней, присела на корточки, хотела обнять, но девочка отпихнула ее руки, и отцовские руки отпихнула.
Максим грузно уселся рядом. Привалился к книжному шкафу, вытянув одну ногу, вторую согнув в колене. Мрачно взглянул на Олесю.
Она тут же вскочила, заозиралась, как будто искала выход – хотя бы дверь.
Максим ухватил ее запястье, не позволив сделать ни шагу. В висках стучали маленькие молоточки.
Как же трудно слово дается. Никогда и никому его не говорил. Почему?
Берег вот для нее – этого солнышка – длинноногого, курносого, конопатого? Для Олеси берег?
Да брось ты! Хоть самому себе не ври.
Не на тех смотрел, не того добивался.
Он легонько потянул ее за руку, другой ладонью похлопал по паласу, приглашая сесть. Подождал, когда она, неловко спустившись, устроится поодаль, поджав под себя ноги.
С усилием отведя взгляд от ее круглых колен, обтянутых глянцевыми колготками, нервно усмехнулся на свой счет и проговорил:
– Вот она, – и тукнул пальцем в сторону дочери, – самый важный мой свидетель.
И снова умолк.
Настя перестала хлюпать, но ладошек от лица не убрала. Между растопыренными пальчиками показались настороженный серый глазик и кончик носа, мокрые от слез.
– Я люблю тебя, – твердо проговорил Максим и с вызовом посмотрел на Олесю. – Рад, что ты согласна выйти за меня. А твою нелюбовь я уж как-нибудь вытерплю. Главное, чтобы на других мужиков не смотрела.
Она не ожидала! Совсем этого не ожидала, перестала надеяться даже!
Сердце вспыхнуло: счастье пришло?
Неужели это правда: любимый ее любит?
Какие еще другие мужики, с ума сошел?!
Она вскликнула:
– С ума сошел? Какие мужики?!
– Всякие, – сказал Коновалов и недобро усмехнулся.
Помолчали.
Он заговорил снова, размеренно, без эмоций: