Рина Осинкина – Почти идеальная семья (страница 32)
– Ты совсем оборзел, придурок? Щас приедет Фогель, а она устроит ему цыганочку с выходом! Давай иди и разберись с ней, короче!
– Да кончай ты очковать, Сэм, в натуре. Что мы, вдвоем с одной бабой не справимся? Покажем ей ствол, она и притухнет. А вякать начнет, то скотчем замотаем по самые уши. Здесь его до фига, на двух таких телок хватит.
– А я сказал, пошел живо и разобрался! Хочешь все испортить, дебил? Тебе же ясно было сказано, что у нас времени в обрез. Когда Фогель приедет, все четко нужно будет делать, а не за бабой по углам гоняться! Ихняя тачка и так вторые сутки с тротилом под брюхом стоит. Если какой-нибудь старый пень за своим котом под нее полезет или кент за мячиком, он же нам всю малину обломает, сечешь ты, удод? И кто виноват будет? Я перед Фогелем тебя выгораживать не подписывался!
Перепалка продолжалась, но Лера больше не слушала, отпрянув от двери.
Ужас праздновал победу, сломив жалкие потуги сохранять хладнокровие.
Безумным взглядом она вновь и вновь обшаривала пространство – пол, стены, потолок… Окно с решеткой… Силилась найти выход и не находила.
Сейчас сюда войдет «медбрат» в гавайской рубахе и, угрожая пистолетом, запакует ее в наручники. Или обмотает липкой лентой, как паук обматывает толстую и глупую добычу.
На этом можно будет ставить точку и больше не рыпаться. Останется лишь безвольно ждать исполнения приговора. А потом наступит страшный миг.
С кого они начнут? С нее? С Лёньки? Зарежут ножом, вспоров острием грудную клетку? Выстрелят в лобную кость из пистолета, размазав их мозги по стене напротив? Или временно обездвижут ударом рукоятки в височную часть и засунут в начиненный взрывчаткой салон «Тойоты»?
А это важно? Весь этот бесконечно длинный миг она будет чувствовать своей кожей, своим телом,
Боль и ужас. Ужас и смерть. Мучительная и страшная. Секунда? Бросьте вы, секунда…
Откуда знать-то вам, какой вечностью обратится эта секунда. Смерть бывает легкой? Бывает. Если это не ваша смерть.
Но Валерия не хотела, не хотела! Она не хотела умирать! Она не хотела, чтобы на ее глазах эти звери убили Лёньку!
От леденящего страха к горлу подступила визгливая истерика, готовая, скрутив сознание и волю, вырваться наружу, и Лера ей сопротивлялась из последних сил.
Она. Ничего. Не может.
И нет никого, кто может им помочь.
И тогда Валерия выкрикнула яростным, свистящим шепотом:
– Великий воин, помоги! Помоги, Георгий Победоносец!
Она выкрикивала это исступленно, снова и снова, понимая, как нелепа сейчас, но больше ей не на кого было надеяться. И больше им некому помочь.
Когда-то она ходила с Киреевой Надей в церковь ставить свечи перед иконами, и Надя велела ей поставить свечу Целителю Пантелеймону, а Лера все перепутала и поставила Георгию Победоносцу, и Киреева тогда ее ругала, а если бы не ругала, то не запомнила бы Лера имя этого святого, а теперь вот вспомнила и кричит ему, требуя помощи.
Она бормотала, закрыв лицо ладонями:
– Великий воин, я не дура, понимаю, не просто так все это произошло… Получаю за дела. Но я не вижу, не вижу за собой ничего плохого! Ну, кошку обижала, ну, родителей не слушалась… У Ирки Ветровой во втором классе зеркальце из ранца потырила… Но за это ведь так не наказывают! А если по жизни жестко себя с кем-то вела, так ведь вынуждали, и, как иначе, если можешь рассчитывать лишь на себя?.. Дай мне увидеть грехи мои, Георгий Победоносец, и я попрошу за них прощения, и исправиться постараюсь, только прежде помоги, помоги, иначе мы с Лёнькой пропали!
Она все молила, или звала, или требовала, и сердилась за то, что он медлит и ничего не делает, и не мчится к ней на своем белом коне, и не присылает воинства ангелов, чтобы они сорвали с дверей замки и засовы, а их с Лёней вывели наружу…
А потом перестала.
Силы закончились, и она умолкла.
На полу валялась зажигалка. Желтый прозрачный пластик, газа на донышке. Ветерок из окна подул и прогнал с насиженного места обрывок газеты, под которым зажигалка отлеживала бока все это время.
Лера медленно присела и ее подняла. Потрясла, крутанула шестеренку. Подняв голову, в который раз осмотрелась. В глаза бросился стоящий возле стены оцинкованный таз, выпачканный изнутри побелкой.
Руки вдруг задрожали, и заполошной надеждой заколотилось сердце, подпрыгивая до самого горла. Она, кажется, знает, что можно сделать. Что можно попробовать сделать. Только бы получилось. Только бы… Великий воин!..
Под шумовой завесой злобной свары, набравшей в предбаннике новые обороты, Валерия медленно оторвала стремянку от пола и, стараясь не шуметь, просунула ее «ногу» в скобу дверной ручки. После этого, стиснув зубы от напряжения, мягко опустила стремянку на пол, плотно придвинув ее к стене. Старая деревянная конструкция наискось перечеркнула прямоугольник дверного проема, надежно закупорив вход. Относительно надежно.
Замерев у запечатанной двери, Лера прислушалась, желая убедиться, что уроды не чухнулись, а убедившись, заторопилась действовать дальше. Она налегла всем телом на двухтумбовый стол и поволокла его поближе к окну. Стол предательски скрипел старыми суставами и цеплялся ножками за щербатый кафель пола.
Значит, ее могли услышать. Значит, надо поторапливаться.
Валерия быстро вскарабкалась на столешницу и удостоверилась, что теперь она дотягивается до подоконника и что подоконник широкий.
Спрыгнув на пол, подхватила таз с засохшей белой краской на самом дне и прилипшим к нему малярным валиком.
Костик говорил, что самый качественный дым получается из расчесок или зубных щеток. Ни того, ни другого у Валерии сейчас не было, зато есть этот валик и много бумажного мусора и тряпья. Однако бумага горит быстро, а мешковина может не заняться вовсе. Как, впрочем, и валик. Нужно другое топливо.
Пошарив в тумбочке стола, к великой радости обнаружила три одноразовых стакана, пахнущих дешевым алкоголем, к ним же нашлась такая же тарелка. У задней стенки выдвижного ящика, как апофеоз безумного везения, был найден ломкий синий чехольчик с отжившими свой век тремя шариковыми авторучками внутри. Это была добыча!
Когда Лера вновь вскарабкалась на стол и поставила на подоконник таз, топорщащийся бумажно-пластиковой копной, ставшая привычной перебранка за стеной внезапно прекратилась, тон гоблинов сделался подобострастным, и к знакомым голосам присоединился новый.
Лера вдруг засуетилась, и руки вновь затряслись, и в висках застучало. Она поднесла к скомканному обрывку газеты зажигалку, щелкнула. Еще раз. В потных руках колесико проскальзывало, не давая искры и расходуя драгоценные остатки горючего газа.
Есть! Получилось!
Нервно прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за двери, она напряженно смотрела на крохотный огонек, который принялся поедать свой бумажный корм. Огненный язычок неторопливо перекатился на граненую гильзочку авторучки, заставляя ее пузыриться и съеживаться. Он окреп и вырос, и вот уже лизнул малярный валик, который, затрещав, выдохнул в атмосферу порцию тяжелых молекул.
Лера, не щадя легких, раздувала пламя, помогала ему как следует заняться.
Костер в тазу принялся уверенно и жадно пожирать еду, болтая вверх и в стороны хищными языками и извергая тугие клубы дыма.
В своем углу закашлялся Лёнька.
Вроде, пришел в себя, но, кажется, ничего не понял. Самой же Лере дышать стало совсем нечем, и горло драло, и глаза немилосердно слезились. Но волнистые струи дымчато-черного муара уже стремились вверх, к фрамуге, на вольный воздух больничного двора, а набравшее силу пламя рвалось лизать оконные стекла.
И тогда Лера завопила истошно и отчаянно, колотя ребристой подошвой сорванной с ноги кроссовки в закоптившееся окно:
– Пожар! Горим! Вызовите скорее пожарных!
В дверь, яростно матерясь, бились облажавшиеся шестерки.
Лёнька пришел в себя в машине «Скорой помощи», где медики поставили ему какой-то укольчик. Потом они ехали неровными толчками по уличным пробкам проснувшейся Москвы, и то, что водитель не включил сирену, показалось Лере хорошим знаком.
– Прости меня, Кнопка, прости, девочка моя, – едва шевеля губами, твердил Леонид, а Лера, сидящая рядом на неудобном боковом креслице, закрывала его рот ладонью и приказывала замолчать, и сердито смахивала со своих чумазых щек беззвучно катящиеся слезы.
– Как тебе удалось вытащить нас?! – слабым голосом удивился он.
– Великий воин помог, – невнятно проговорила Валерия.
– Что? – не понял Леонид. – Я не расслышал, Лела. В голове шумит очень. Кто помог? Повтори, что ты сказала.
– Не заморачивайся, Воропаев. Я сама не разберу, как и кто…
Все. Они спасены. Лёнька непременно поправится.
О себе Лера вообще не беспокоилась. Конечно, ее настигнет остаточный стресс в виде ночных судорог в ногах, но это все фигня. Главное, что для них все закончилось благополучно. Но радоваться не получалось. Недавно пережитое мешало. А еще мысли о Пашке Горячеве. Хотя надежда все-таки есть.
Павла так и не нашли. Ни живого, ни мертвого. Ни в предбаннике «Фактора», ни в соседних помещениях больничного полуподвала.
Больше всего ей не хотелось думать, что Тохины гориллы, сматываясь, уволокли с собой и его, чтобы на какой-нибудь заброшенной стройке убить опасного свидетеля, а потом сбросить тело в котлован.