Рина Осинкина – Почти идеальная семья (страница 29)

Одуревшая от смеси радости и тревоги Лера выскочила из подъезда, не дожидаясь, когда приедет Пашка и вызовет ее по домофону.

Только бы с Лёнькой ничего серьезного не было!

Все-таки не абсолютный гад ее бывший босс, а нынешний бонза Тоха Ефремов. Конечно, никакое это не благородство, а эффектный жест ради жеста, но ей наплевать. К тому же Тоха хитер и осторожен, потому и вернул Леониду свободу таким незамысловатым способом. Теперь вряд ли кто-то будет искать связь между видным чиновником Ефремовым и средне-малым предпринимателем Воропаевым, на которого напала местная шпана.

Однако нагнала ты страху, подруга, на этого упыря! Какая же ты, Лерка, молодец! У тебя получилось! Теперь главное, чтобы с Лёнькой ничего страшного не было. Она его заберет из больницы, вылечит, выходит, а потом все ему выскажет. Все-все.

Обычно уравновешенный Павел сегодня вел машину уж как-то слишком по-итальянски, резко кидая «Мазду» из ряда в ряд и поочередно вдавливая до упора педали газа и тормоза. Всю дорогу он возбужденно недоумевал, за каким фигом Воропаеву понадобилось переться в тот подъезд, где его подстерегли подонки, отобрав документы и телефон. И как все-таки повезло, что его доставили в больницу, где «парится Борька».

Для пробок было еще достаточно рано, и торопливая «Мазда» сумела прошить Москву с южных до северо-восточных окраин минут за сорок, а потом они еще минут двадцать ехали по спальному району, пыльному, неухоженному, однообразному.

– Где мы? – спросила Пашку Валерия.

– Уже приехали, – пробормотал Горячев, паркуясь вблизи стальных решетчатых ворот, за которыми открывался унылый больничный вид: центральный корпус этажей на шесть, несколько корпусов поменьше и барачного вида строения на периферии.

Горячев произнес коротко: «Пошли», и Валерия поспешно выбралась из машины.

Они пересекли пустынный больничный двор и направились к дверям двухэтажного здания, стоящего на отшибе.

– Вы куда? – недовольно поинтересовался человек в униформе, когда они вошли в полутемный предбанник.

Павел помахал у него перед носом бумажкой, и тот протянул:

– А, в «Фактор». Чего в такую рань?

– Куда?! – нагоняя быстро идущего по длинному коридору Пашку, недоуменно переспросила его Лера. – Какой еще фактор?

– Представления не имею, – пожал тот плечами. – Закидон у этого гоблина, должно быть. Или местный сленг. Может, тут так реанимацию называют.

– А нас пустят в реанимацию? – запоздало всполошилась Лера.

– Ну даже если и не пустят… Нам, главное, убедиться, что с Леонидом все нормально, и с лечащим врачом поговорить, спросить, может, нужно что из лекарств. Ты же видишь, что тут за обстановка… – раздраженно проговорил Горячев, когда они спускались по бетонной лестнице в цокольный этаж. – Можешь себе представить уровень, если у них отделение интенсивной терапии расположено в цоколе?

Лера ничего не ответила, но было понятно, что здешняя обстановка ей тоже не нравится.

– А вот и ответ на твой вопрос, – облегченно произнес Паша, когда они остановились у предпоследней двери коридора, больше напоминающего узкий технический тоннель.

Надпись на двери гласила «Фактор».

«Аббревиатура какая-то, что ли?» – растерянно подумала Лера, входя в дверь, предупредительно распахнутую другом Пашкой.

Каждый раз, когда он приходил в себя после наркоза, память к нему возвращалась не сразу. Сначала он бездумно смотрел в потолок с неопрятно заштукатуренной трещиной, доползшей почти вплотную до грязно-белого пластика плафона, потом переводил взгляд на кафель стены напротив, который клали не иначе, как во времена кукурузного бума, а потом пугался. Он не мог вспомнить, где он и почему он именно здесь, и пугался. Через долгие пять секунд, а иногда десять, память просыпалась. Острая ноющая боль изломанных костей и глухое жжение кровоподтеков в этом здорово помогали.

Очень хотелось пить, и он решил позвать кого-нибудь, чтобы дали.

Язык не слушался, а во рту пересохло настолько, что, даже если язык и подчинится, шевелить им будет невыносимо. Впрочем, его отказывался слушаться не только язык. Леонид был прикован к кровати. Хотя это не совсем кровать.

Ловко его подсекли те парни. А он лошара. Отчего он решил, что все кончилось и ему больше нечего бояться?! Потому что он лошара, за что и поплатился. Только кретин мог рассчитывать, что так легко от них отделается. А он расслабился, значит, он кретин.

Обрадовался до слюнявых пузырей, что придумал гениальный ход. Обрадовался и забыл, что вовсе не о собственной безопасности пекся, исполняя сей юридический кульбит. Что лишь с одной целью он это сделал: не дать девочку в обиду. И личная его безопасность тут ни при чем, никаким кульбитом она не гарантирована.

Хорошо хоть, что нотариуса послушался и составил завещание. Спасибо Илюхе, дарить отсоветовал. Хотя в первые минуты «попадания» Леонид люто злился. На себя злился и на фигова законника.

Если бы все перешло ей по дарственной, то с Воропаева были бы сейчас все взятки гладки. Но он быстро отрезвел и послал нотариусу мысленно «спасибо».

Этим отморозкам ничего не стоит притащить вслед за ним сюда и его девочку. Она этого не вынесет, и он этого не вынесет. А одному – ничего, терпимо.

В понедельник они просидели с Ильей больше часа, согласуя все нюансы завещания и ставя юридические барьеры, которые никому не позволят оспорить параграфы и ограбить наследницу. Костенко документ заверил, внес в реестр и запер в своем сейфе.

С самодовольным видом идиота Леонид вышел из дверей бизнес-центра, в котором арендовал помещение нотариус, и направился к своему авто.

Когда он, повозив задом по упругому сиденью, чтобы устроиться поудобнее, перекинул через плечо ремень безопасности и сунул в замок зажигания ключ, сзади к его шее приставили остро отточенное лезвие ножа и велели ехать, куда скажут. И не оборачиваться.

Парней было двое, и он их уже видел раньше, хотя большого значения это теперь не имело. Сначала он решил, что везут его на переговоры с их главным, но ему предстояли иные переговоры. Главного он так и не увидел, зато сразу уразумел его планы.

Жадным до бабла оказался их командир. Успел сжиться с мыслью, что все Лёнины деньги бурным потоком перекатятся в его портмоне, и не хотел с этой мечтой расставаться. Хотя технология отъема, конечно, была уже не та. Выходит, погрешил главный против чистоты своего бизнеса. Однако не в первый же раз. Да и не во второй, насколько Леонид смог разобраться в ситуации.

Сначала с Воропаевым обходились вежливо. Усадили за стол, придвинули заготовленный заранее документ, вручили авторучку.

Он спросил: «А на фига?», и его начали бить.

Достигли этим мало чего. Не считать же за ожидаемый результат выбитые зубы и трещины в нескольких ребрах? Не у них, конечно. У Леонида.

Потом их озарила мысль найти кого-то, кто ему особенно дорог, и эти идиоты приволокли сюда Юльку. Хорошо, что Леры не оказалось дома.

Юльку отпустили быстро. Девчонка сразу смекнула, какой здесь замес, и поторопилась признаться, что Леонид ей просто чужой дядя, а никакой не любимый папочка. Его это нисколько не удивило, он это знал.

Он не простофиля, чтобы сразу принять на веру историю о великой и преданной любви его бывшей школьной подружки, и о том, что вот уже двадцать лет, как он является счастливым отцом прелестной малышки. Если выразиться точнее, то он не исключал любой вариант, и тот, что девица не врет, – тоже. Самое правильное, что он мог сделать, это провести ту самую экспертизу, о которой заговаривала с ним Лера. Но до последнего он медлил, оттягивая момент истины.

Почему? Все просто: он не мог разобраться, чего же ему хочется на самом деле. Иными словами, хочет ли он узнать, что у него есть дочь.

Тест на ДНК нужно проводить только с этой целью и только по этой причине. Нет надобности проводить тест, рассчитывая иметь отрицательный результат, который защитит от нелепых притязаний или возможной аферы. Девица уже вполне совершеннолетняя, а значит, ее можно просто, не обращаясь к экспертам, выдворить за дверь и никогда не пускать на порог, Лера будет только рада.

Но Леонид внезапно поймал себя на мысли, что ощущать себя отцом ему было не только странно, но и… радостно. Ему захотелось подтверждения. Но все же он колебался.

Дело даже не в том, что он не жаждал брать на себя Юлькины расходы, коих будет немало, и временами общаться с ее мамашей, о которой он вспоминал скорее с досадой, чем с сожалением. Уж с этим он как-нибудь да справится.

Тут другое. Тут Лера. Лерунчик. Кнопка.

Он же не слепой. Он все видел. Как она ревнует, как ей больно. И он не дурак, чтобы не понимать, насколько вся ситуация для нее тяжела и оскорбительна. И не слепой, и не дурак. А что же тогда так ее мучил? Или считаешь, что не мучил?

Но разве она имеет право лишать его общения с дочерью, если уж сама не родила ему дочь?

Пусть это неблагородно, зато правда. Ну пусть не чистая правда, он же сам не настаивал, но все же и не ложь. Поэтому жена не должна быть эгоисткой. Она, напротив, должна проявить великодушие, понимание и такт. И терпение. И жертвенную любовь.

Не велика ли тебе жертва, ты, придурок?

Ты считал, сколько раз за последнее время заталкивал в дальний угол сознания неясное смущение? Однако что в этом смущении тебе не ясно? Это попискивала слабенько совесть.