Рина Осинкина – Обратный счет любви (страница 49)
Андрея это возмутило, но тут уж он ничего поделать не мог. Значит, нужно воздействовать на отца.
Он решил, что ультиматум предъявить отцу все-таки надо. Пусть выбирает одно из двух: будет ли он честно жить с мамой или уже катится к своим блондинкам, брюнеткам. Андрей не позволит больше позорить мать и издеваться над нею. Рассказывать ей он тоже ничего не будет, хватит с нее ее мигреней. Он все сделает сам, избавив ее от тяжкого права делать выбор и принимать решение.
Сказать, что Кирилл Николаевич был всего лишь удивлен, увидев вместо красотки Турусовой в дверях притона любви прищуренную физиономию своего взрослого сына, значит, сильно разбавить краски. То был удар, но не такой, который валит с ног или вышибает из седла, а что вызывает тестостероновый взрыв и кидает в драку. И Кирилл Николаевич полез драться, взревев как рассвирепевший ишак. Он сейчас навсегда отучит подросшего щенка лезть не в свои дела и путаться у отца под ногами.
Если бы он немножко больше знал о сыне, то непременно избрал бы путь переговоров. Однако он теперь знал о нем удручающе мало и сразу же потерпел неудачу. Вместо того чтобы смачно вмазать по наглой физиономии, он с грохотом впечатал свой кулак в деревянный косяк входной двери. Косяк возмущенно крякнул. Ничьей физиономии в его окрестностях видно не было.
Андрей исполнил обычный уход от клинка, поднырнув под плечо нападающего, и, обойдя справа, очутился у него за спиной. Оказанный родителем прием был несколько жестковат, однако отказываться от своих намерений Андрею не хотелось.
Фазер скоро выпустит пар и утихомирится, и вот тогда с ним можно будет поговорить. И Андрей безбоязненно прошел в комнату.
Однако Кирилл Николаевич рассвирепел еще пуще. Он рванулся вслед за сыном и, напрыгивая на него с кулаками, принялся наносить направо и налево удары, каждый из которых вполне мог отправить Андрея в нокаут, если бы только достиг своей цели.
Кирилл Николаевич корежил и таранил мебель, сила инерции мотала и била его о двери, шкафы и стены, с каждой очередной неудачей он приходил во все большее неистовство, но так и не смог ни разу хотя бы по касательной задеть нахального юнца, который просто достал его своими назойливыми попытками разбудить обкуренную совесть. А тот, словно голографический фантом, легко и непринужденно уворачивался от сжатых кулаков и растопыренных в бешенстве пальцев и, кажется, знал заранее, куда будет направлен следующий удар, молниеносно перемещался, уклонялся, разворачивался, приседал…
Андрей не задел отца даже пальцем, напрасно новый мамин друг так нехорошо про него подумал. Хотя пусть лучше так и считает, Андрею спокойнее будет. Их идиотский поединок закончился тем, что Кирилл Николаевич зашиб переносицей дверной косяк. Покачиваясь, он сполз на пол и ненадолго потерял сознание.
Когда пришел в себя, то увидел Андрея, сидящего на корточках напротив.
Андрей сказал:
– Зря ты так. Я вообще-то поговорить пришел. Но нет так нет. Значит, в другой раз. – А затем добавил: – Маме про это не рассказывай. Скажи ей лучше, что тебя так отделала шпана.
Кирилл люто взглянул на него, но тут же застонал от боли. Андрей подумал, что болеть теперь у фазера будет много чего и долго.
Он помог отцу одеться и запереть квартиру, но из подъезда они вышли поврозь. Андрею не хотелось, чтобы кто-нибудь видел их вместе возле этого дома. Потом он ждал в подворотне, пока папаша бакланил с каким-то пестрым типом. Оказалось, что этот тип и есть хозяин «любовного гнездышка на час». Потом Андрей поймал машину и загрузил Кирилла Николаевича на заднее сиденье.
Сначала они думали, что поедут домой, но по дороге папашу затошнило, и Андрей велел водителю ехать в ближайший травмпункт. Из травмпункта отца прямиком отправили в больницу, и Андрею пришлось туда специально приезжать, чтобы передать зубную щетку и старый мобильник. Новенький смартфон, которым Кирилл так гордился, в процессе корриды был разбит вдребезги и восстановлению не подлежал. Андрей пожалел его выбрасывать, он любил разбираться в кишках всяческой электроники.
А потом мама сказала, что они с отцом разводятся.
«Жесть», – сказал он в ответ. И не знал, рад он или напротив.
Отец неисправим. Чувствовал ли Андрей на него обиду? Пожалуй, да. Что-то вроде обиды. Но больше – боль. Потому что отец не должен был с ними так поступать. Он так и подумал – с ними. С ним и мамой.
Андрей давно сделал свой выбор. Он не захотел принять подлый нейтралитет, ни за кого не заступаясь и никого не обвиняя. Это неправильно – не замечать, что один блудит, а другой по ночам плачет в подушку. Это предательство, разве не так? И он решил, что не будет предавать маму.
«Да пошел он, – подумал с горечью Андрей. – Мама хоть поживет спокойно. Конечно, если она его все еще любит, то поначалу ей будет тяжело. Значит, надо ей какое-нибудь хобби придумать или на соцсеть подсадить, новые впечатления, то-се. Отвлечется и забудет».
Но мама, кажется, решила вопрос по-своему. И как должен к этому отнестись ее взрослый сын?
Андрей размышлял, глядя пристально на Лапина. Вот этот буржуй, например. Должен ему Андрей доверять? Однозначно не должен. Андрей его в первый раз в жизни видит, не считая фоток на сайте. Ну, накидал он понтов с курсом военной подготовки, ну и что? Это говорит о чем-то? Только о том, что у него есть бабло и на свои прихоти он его не жалеет. Вотрется к ним в доверие, поморочит маме голову, потом она ему надоест, и все, привет вам, новые мигрени. Фигнево.
– Видите ли, Иван Викторович, – проговорил Андрей, несколько поколебавшись. – Мама вам, наверное, не говорила. Но я должен вас предупредить. Она больна.
– Я знаю, – ответил легкомысленно Лапин, – она рассказывала, что у нее аллергия. Но оказалось, что все не так страшно.
– Я неправильно выразился, Иван Викторович. Дело в том, что у нее нет обеих ног. По самые колени.
Лапин ошарашенно смотрел на Андрея, тот не отводил правдивых глаз, в которых уже блеснули предательские слезинки.
– Да как же так?.. – пробормотал огорошенный Лапин. – Да нет, чепуха это, бред. Я же сам видел, как она отплясывала на нашем банкете… Что вы мне заливаете, молодой человек?
– Протезы, – проникновенно ответил Андрей. – И сильные обезболивающие средства. Про летчика Маресьева читали? Вот и она тоже, даже танцует иногда. А потом придет домой, в комнате своей закроется и плачет. После этого вашего банкета тоже плакала. Потому что обезболивающее со спиртным было нельзя.
Лапин смотрел на Надиного сына и торопливо соображал: стебется подросток или и вправду с Надей такая беда? И что теперь он должен делать? Зачем мальчишка вообще ему об этом сообщил?
– И зачем вы мне об этом сообщили? – спросил Андрея Иван, забыв, что они уже на «ты».
– Вы мне понравились, – кротко ответил Андрей. – Я не хочу, чтобы вы оказались в ложном положении, когда решите предложить маме руку и сердце. Она вам, конечно, сразу же расскажет о своем физическом недостатке, будьте уверены, расскажет, но вам-то каково будет узнать об этом так внезапно? А вы уже ей предложение сделали, что же теперь, обратно его забирать? Да и хоть бы просто захотите с ней… позагорать, к примеру. Поедете с ней на пляж, а спутница ваша, как была в плотных колготках и юбке, так и осталась, на солнцепеке. Вы с вопросами, она в слезы. Надо мне это? Нет, не надо мне, чтобы мама опять в слезы. Она свое уже выплакала.
Последнюю фразу он сказал другим тоном.
Лапин стоял, задумавшись. И вдруг поверил, что у его Нади такая беда. И что плачет она по ночам от боли. И что ей тяжело смотреть на свои культи, тяжело каждое утро стягивать на них грубые кожаные ремни, крепящие к натруженному телу жесткие, неудобные протезы.
Он протянул Андрею руку и сказал:
– Спасибо, что предупредил, Андрей. Так действительно лучше. У меня будет время подумать, что тут можно предпринять. Ну что, после тренировки поедем? Я тебя в машине подожду.
– Куда? – тупо спросил его Андрей.
– Как куда? К вам домой, куда же еще. Ты будешь знакомить меня с твоей мамой, тянуть я не намерен. Придумай какую-нибудь историю поромантичнее, лады? Чтобы она ничего про наши первичные противоречия не знала, ни к чему ей это.
– А как же протезы? – не отставал Андрей.
– Да ну, что ты ко мне с этими протезами пристал? Съездим с ней на майские в Австрию, там хорошие ортопеды. Будут у нее ножки лучше прежних. Как понял, рядовой?
Андрей все понял. Андрей пожал протянутую руку.
Бурова скучала. Время пить утренний кофе, а Катерина опять что-то переналаживает в сети и загружена по макушку, Алинка снова в поликлинике сдает очередные анализы, а Киреева вообще на работу не ходит, и что там у нее, непонятно.
«А позвоню-ка я ей», – решила Валерия и вышла с мобильником в коридор, подальше от любопытных ушей своих «маркитанток».
– Да, Лерочка, здравствуйте, – услышала она веселый голос Киреевой, который несколько перекрывал мерный собачий баритон.
– У вас что там, собака поблизости?
– Какая собака? Ну, что вы, Лера, вы же знаете, у меня на них аллергия. Тут площадка собачья рядом, но я сейчас отойду.
Колян возмущенно взглянул на нее и обнажил клыки, готовясь еще раз гавкнуть, но Надя просительно приложила палец к губам, и Колян обиженно отвернулся. Она отцепила его от поводка и бросила мячик. Колян ускакал играть с мячиком. Надежда перевела дыхание.